— Почему какой-то поручик Довлатов знал, а я, командующий четырьмя корпусами, не знал? — вспылил Беннигсен.
— Потому как он вел все мои переписки. Григорий Николаевич, если кому до сей поры неизвестно, является моей правой рукой еще со времен осады Очакова, в ту пору, когда я имел честь быть простым капитаном. Он и Иван Ильич, если вам это будет угодно.
Мне стало приятно, хотя знал, что отныне у меня появится новый круг недоброжелателей, какими когда-то были Дубинин с секунд-майором Говорухиным, еще там, под Очаковым. Господи! Как же давно это было, мать его в душу!
Вечером, когда вокруг костров снова зашумели солдаты, я вышел на пригорок. Внизу, в багровых отсветах пожарищ, все еще виднелись крупные группы беглецов на другом берегу. Над ними тянулся сизый дым, над дымом сияли холодные осенние звезды. Подумать только, сейчас в этом витке альтернативного мира, где я находился в теле Довлатова, только начало октября, а Наполеон в реальной истории должен был перейти Березину в ноябре. И мне невольно подумалось, а не здесь ли, на этом берегу, умерла та армия, которую Европа называла непобедимой?
Внутри лагеря солдаты, уставшие до изнеможения, спали прямо у костров, подложив под голову ружья, а офицеры бродили меж обозов, проверяя караулы. На рассвете прибыл Платов, весь в копоти, со сбитым до крови лицом, но веселый, как мальчишка.
— Ну, ваше сиятельство, — воскликнул он, спрыгивая с коня, — видел я, как французы прыгали в воду, будто караси в пруду! Шляпы, сабли, пистоли, все кверху брызгало! Черт бы их побрал, а нам радость!
Вышедший навстречу уже проснувшийся Кутузов усмехнулся, пожал руку:
— Молодец, Матвей Иванович. Бог видит, ты нынче наделал великого дела. Да брось ты свой таз, Прохор, — отчитал денщика. — Лучше чарку водки подай нашему гостю.
И тут же, словно в подтверждение словам Платова, подвезли французские пушки, знамена, сундуки, награбленные в деревнях. Среди них я заметил изящный столик, мраморный бюст, перины и даже расписную детскую колыбель. Все это свалили рядом с мундирными суконками и простыми лаптями, отнятыми у крестьян.
— Вот она, их Европа, — сказал Иван Ильич, глядя на эту нелепую смесь. — В одном обозе и золото, и нищета.
Пленные, согнанные в одну яму, сидели молча. Польские уланы смотрели мрачно, французы устало, итальянцы и немцы крестились. Лишь один офицер, молодой, с усиками, не унимался, всетвердил по-русски с акцентом:
— Москва жечь… Наполеон опять прийти… Наполеон велик!
— Велик? — усмехнулся юный князь Голицын, наклоняясь к нему. — Да теперь какая их тараканьему величеству слава? Бежать да сверкать пятками!