В тот же час донесли, что остатки французов двинулись к Вильно. Уцелевшие мосты рухнули окончательно, и тысячи утонули в холодной реке.
Михаил Илларионович, выслушав все донесения, сказал коротко:
— Значит, поход окончен. Европа хотела поработить Россию, а сама у Березины похоронена.
Перекрестился, а вслед за ним перекрестились многие офицеры с солдатами. Казалось, сама река, заглатывающая остатки французского войска, подводила итог всей их гордыне. На берегах пахло дымом, гарью и стылой кровью. Я вдохнул полной грудью. Впервые за многие месяцы ощутил в себе утешение, что мы выстояли. И в этот момент Голицын протянул мне свернутый листок, промокший от снежной сырости.
— Курьер из Петербурга, — сказал он, с лукавой улыбкой.
Я развернул, узнав легкий, быстрый почерк, словно рука не могла угнаться за сердцем.
«… Ты писал мне о холоде и ветрах войны. А я отвечу: осень и зима всего лишь испытание, за которым весна. Ты нужен мне, как свет нужен утру. Ты жив и этого мне достаточно, милый ».
Вот тут-то душа моя и воспылала от нежности. Правда, душа не моя, а того поручика, в теле которого я находился. Мне-то самому, как и полагалось, продолжали сниться мои милые дочурка с женой. Такие вот дела…
Утром 10 октября по моему календарю альтернативного витка истории, на обоих берегах Березины загремели пушки. Левым флангом пошел Витгенштейн, а по правому берегу Чичагов. Оба они прозевали переправу Наполеона и теперь старались наверстать упущенное.
На правом берегу Наполеон уже сосредоточил почти всю свою армию. Корпус Удино, гвардия и остатки корпусов Нея, Мюрат и Даву, предприняли последнюю попытку сбросить наши войска со своих спин. На левом берегу осталась еще одна дивизия Жерара из корпуса Виктора с двумя бригадами конницы, да у второй переправы застряла дивизия генерала Себастиани. В полдень наши батареи стали уже обстреливать шестую переправу из моих минометов. Снаряды с шумовыми петардами моих разработок летели в гущу столпившихся обозов, создавая панику. На мостах образовались заторы, снова ломались колеса, снова падали лошади, опять стояла страшная давка.
— Это последняя, — заметил Ермолов, отдавая мне причудливый для него бинокль.
Наполеон не двигался никуда, ожидая подхода последней дивизии Себастиани, ведь теперь каждый боеспособный солдат был для него на вес золота.
Ночью переправился с сорока орудиями и тремястами повозками своего обоза корпус Виктора. На левом берегу остались только его аванпосты. Утром 11 октября Наполеон узнал неприятную весть, что дивизия Себастиани сдалась Платову. Я записал у себя в дневнике: