Он вставил «вспомогательный контакт» в разъём, подождал секунду, вынул его и прикоснулся к сигаре.
Пыхнул несколько раз, с удовольствием раскуривая её.
— Вот теперь можно воевать, — пробормотал он.
Механик внизу только закатил глаза.
Вид Галланда с сигарой в зубах стал почти эмблемой эскадры. Кто-то считал это бравадой, кто-то — дурной привычкой, кто-то счастливым талисманом. Со своим ведомым они застыли на старте первыми, ожидая, пока вторая пара подтянется и выстроится на взлёт.
Он пыхнул дымом, выпустил его над фонарём кабины и посмотрел на небо.
— Ну что, господа англичане, — радостно сказал он. — Посмотрим, что у вас там в меню на сегодня.
Он передал сигару механику, и его «Мессер» покатился по полосе — лёгкий, быстрый и немного хулиганский, как и сам его пилот.
03 июня
1 940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.
Их вылет внезапно задержали. Лёха уже начал подозревать, что это очередная французская тактическая пауза, когда на бетон Ле Бурже один за другим стали заходить истребители. Растянутой цепочкой, не очень аккуратно, как нежданные гости, они садились, рулили к ангарам и выстраивались на стоянке.
— «Мораны»… — удивлённо подумал Лёха. — Целую эскадрилью перебросили. Двенадцать штук. Может какая-то шишка прилетает.
Самолёты ещё не успели толком заглушить моторы, как из диспетчерской замахали флажком.
— Взлёт!
Над Амьеном было неожиданно спокойно. Река Сомма блеснула внизу ленивой стальной лентой, редкие дороги тянулись к северу, иногда по ним ползли какие-то точки — грузовики или обозы. Небо стояло прозрачное, летнее, без привычной рванины разрывов и без хищных следов истребителей.
— Небо чистое, — доложил свои выводы лейтенант-наблюдатель по внутренней связи. — Никого не видно.
Лёха не ответил. Вооще-то ему хотелось треснуть наблюдателя по башке чем-нибудь тяжёлым.
— Интересно, что именно сумеет разглядеть такой ценный член экипажа в своих очёчках? — подумал наш герой.
Чистое небо на третий день июня сорокового года вызывало у него куда больше подозрений, чем разрывы зениток или инверсионные следы «мессершмиттов».
Минут через пять в правом верхнем секторе что-то блеснуло. Далеко, будто кто-то аккуратно провёл тонкой иглой по голубому стеклу неба. Тонкая серебристая черта шла встречным курсом, временами растворяясь в дымке.
Черта не исчезла. Она начала множиться. Сначала из неё выросла вторая, потом третья; где-то они расползались, где-то обрывались, но общее направление оставалось одинаковым — на оставшийся позади Париж. Серебряная нитка медленно превращалась в гребёнку, потом — в плотную, мерно двигающуюся массу. Солнечные блики вспыхивали уже не по одному, а десятками. Воздух будто стал металлическим.