— Значит, в Ле Бурже стоит боеготовый «DB-7»’?
Так слово «Париж», произнесённое в немецком штабе без особых эмоций, через эфир и несколько столов штабной работы превратилось в полёт для Лёхи и Жизель.
03 июня 1940 года. Немецкий полевой аэродром южнее Кале, Франция.
Адольф Галланд развалился в кабине своего «Мессершмитта» так, словно это было не передовое поле под Кале, а привычная взлётная полоса аэроклуба в ясное воскресное утро. Он умел устраиваться в тесном пространстве и чувствовать его своим.
Чисто выбритый, но в мятом комбинезоне, зато с тщательно уложенными волосами, он выглядел скорее представителем элитной гвардии, чем человеком, который провёл неделю в воздушной мясорубке. Массивный и выразительный нос, шикарные усы, вечная сигара и глаза человека, которому откровенно интересно, чем всё это закончится.
Сигара, казалось, не покидала его даже тогда, когда ей в кабине самолёта делать было совершенно нечего. Она была не бравадой, а частью его силуэта — как прицел, как ремни, как ручка газа.
Неделя над побережьем выдалась бешеной. Небо кишело самолётами, море — кораблями, а рации — руганью. Теперь напряжение слегка спадало. Англичане, похоже, вывезли почти всех, кого могли вытащить, действуя в лучших колониальных традициях — быстро, организованно и без лишних сантиментов к французам, оставшимся на берегу сдерживать каток немецкой военной машины. Внизу стало явно меньше дымящихся посудин и больше пустой воды.
Вчера вечером он говорил с приятелями из соседних групп. Почти всех сегодня отправили южнее — под Париж. Дюнкерк заканчивался, и начиналась следующая большая операция со множеством вовлечённых машин и большими целями.
А над Дюнкерком оставались, по сути, они одни. Несколько звеньев. Рабочая смена.
— Пока господа герои бомбят столицу, — усмехнулся Галланд, — нам достаётся скучная прибрежная работа.
Сегодня рано утром его штаффель шёл в первый вылет. Почти символически — проверить, не шевелится ли что-нибудь ещё над водой.
— Если уж кто и будет сегодня получать по хвосту, — пошутил его механик, — то пусть это будут бриты.
Галланд сидел в кабине и с видом человека, который сейчас сделает что-то исключительно важное, потянулся к приборной панели.
«Мессершмитт», как и любой истребитель, не предполагал особых удобств. Конструкторы считали, что пилоту достаточно скорости, газа и пары пушек. Но Галланд придерживался иной философии: цивилизация и удобства должны побеждать хаос.
С помощью техников он соорудил из бортовой сети маленькое устройство, которое официально называлось «проверкой вспомогательного контакта». Неофициально же оно работало прикуривателем.