Я усмехнулся. Широко, недобро.
— Нет, Илья Кузьмич. Мы не уедем.
Я оглядел толпу. Смотрел в каждое лицо.
— Архип, сворачивайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Сегодня кина не будет.
— Андрей Петрович! — возмутился кузнец.
— Сворачивайся, я сказал! Забирай обломки. Раевский, Аня — по коням.
Кузьмич хмыкнул, уже празднуя победу. Он думал, я сломался. Сдался. Убегаю поджав хвост.
Я подошел к нему вплотную.
— Ты думаешь, что подгадил и победил, дед? — спросил я тихо. — Думаешь, сломал железку — и я утрусь?
— Я думаю, тебе здесь не место, — пробурчал он. — Не по Сеньке шапка.
— Завтра утром, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Ровно в восемь. Здесь же.
Следующие три дня превратились в вязкую, изматывающую окопную войну. Враг не шел в штыковую, не стрелял из пушек и не орал «Ура!». Враг улыбался в бороду, кивал, а стоило отвернуться — гадил. Мелко, подло и с истинно русским размахом смекалки, направленной не на созидание, а на разрушение.
Невьянский завод сопротивлялся нам, как больной организм сопротивляется горькой микстуре — исторгая её всеми доступными отверстиями.
Каждый вечер превращался в сводку боевых потерь.
Мы собирались в выделенной нам избе. Архип влетал первым, и, судя по тому, как он швырял шапку в угол, день у него не задался.
— Прибью, — рычал он, наливая себе квас трясущимися руками. — Ей-богу, Андрей Петрович, я кого-нибудь пришибу. Лично. Возьму грех на душу.
— Доклад, — коротко бросал я, не отрываясь от чертежа новой фурмы.
— Уголь! — рявкал кузнец, плюхаясь на лавку. — Я им говорю: «Сухой везите! Нам температуру нагнать надо!». А они? Привезли три короба. Сверху — антрацит, чёрный, блестящий, красота. А копнул глубже — мать честная! Жижа! Водой пролито!
Я скрипнул зубами. Вода в угле — это не просто плохая горючесть. Это термодинамический кошмар. Энергия, которая должна плавить металл, тратится на испарение влаги. Температура в горне падает, реакция замедляется.
— Что мастер сказал?
— А что он скажет? — Архип фыркнул. — Глазками лупает: «Снег же таял, вот и подмочило». Какой, к лешему, снег в абмаре⁈ Это ж специально ведрами лили, ироды! Чтоб у нас плавка встала, а они потом пальцами тыкали: «Вот, мол, новая наука ваша — пшик!».
На следующий день диверсия стала тоньше.
Я сам пошел проверять воздуходувную машину — старую, скрипучую, но еще бодрую паровую каракатицу Ползунова. Мы только-только настроили клапана, смазали цилиндры, добились ровного хода.
Прихожу утром — стоит. Шипит, пар травит, поршень ни с места.
Подхожу ближе — шток погнут. Металлический шток диаметром в руку! Это ж какую силу надо приложить, или какое бревно в маховик сунуть? Местный механик, мужичок с бегающими глазками, разводит руками: «Усталость металла, барин. Старая она. Не сдюжила вашего темпа».