— Стоп! — крикнул Архип. — На платформу! Аккуратно!
Но «аккуратно» в их словарь, видимо, не входило.
Они даже не притормозили. Тачка, груженная пудами семью руды, влетела на деревянный настил весов, подскочила на стыке и с жутким грохотом опрокинулась прямо на механизм.
ХРЯСЬ!
Звук ломающегося металла и трескающегося дерева был отчетливым и болезненным, как перелом кости. Рычаг весов выгнуло буквой «зю», ось лопнула, платформа просела набок, похороненная под грудой бурой породы.
— Ты чё творишь, ирод⁈ — прошипел Архип, подлетая к рабочим. — Глаза на жопе⁈ Я ж кричал «стоп»!
— А чо? — один из парней, вытирая сопливый нос рукавом, тупо посмотрел на кузнеца. — Тяжелая ж она. Скользко. Не удержали.
— Не удержали⁈ Да вы её специально разогнали!
Я стоял в стороне, наблюдая за этой сценой и всячески сдерживая Игната, чтоб тот не дал в лоб местным вредителям.
Вокруг сразу собралась толпа. Илья Кузьмич вышел вперед, оглядел разгром, покачал головой. Лицо у него было серьезное, но в глазах плясали черти.
— Ох, беда, — сказал он притворно-сочувствующим тоном, от которого сводило скулы. — Хлипкий струмент у вас, кузнечок. Нежный. Наше железо такого не любит. У нас тут размах. А вы со своей аптекой лезете.
— Это вы… — начал было Архип, задыхаясь от ярости. — Это вы подстроили!
— Кто? Мы? — Кузьмич обвел рукой своих людей. — Парни, вы видели? Кто виноват?
— Не виноватые мы! — загомонил народ. — Сама упала! Скользко! Весы хлипкие!
Круговая порука. Старая как мир. Никто ничего не видел. Никто не виноват. «Оно само».
Архип повернулся ко мне. В его глазах читалась мольба и ярость: «Я же говорил, Андрей Петрович! Не послушают они. Бить надо. Ломать».
Я подошел к раздавленным весам. Пнул искореженную ось носком сапога. Металл жалобно звякнул.
Весы были уничтожены. Работу на сегодня можно было сворачивать.
Я поднял глаза на Илью Кузьмича. Он смотрел на меня с молчаливым вызовом. Он победил в этом раунде. Он показал, кто здесь хозяин. Показал, что мои модные штучки здесь не живут. Что завод отвергает чужеродное тело.
Во мне закипала злость. Холодная злость человека, который понимает: хорошими манерами тут ничего не добьешься. Они понимают только язык силы. Не физической — мордобой они простят и забудут. Им нужна сила, которая бьет по самому больному. По кошельку. И по их профессиональной гордости.
Эти люди уважают только две вещи: огонь, который кормит их семьи, и деньги, которые они за это получают.
— Значит, скользко? — тихо переспросил я.
— Бывает, барин, — развел руками Кузьмич. — Завод — место опасное. Тут всякое случается. Может, ну его? Ехали бы вы к себе в лес, шишки варить? А мы уж тут как-нибудь по-старинке.