— Воронов ставит свои весы, — чеканил Демидов, и каждое его слово падало, как тяжелый молот на наковальню. — Воронов приносит свои пробирки. Воронов пишет устав. Кто тронет хоть одну гайку без его ведома… Кто хоть слово пикнет про «дедовские методы»…
Он сделал паузу, обжигая взглядом каждого.
— Пойдет вон. В ту же секунду. Без расчета. С голой задницей. Без рекомендации. В чем стоит — в том и вышвырну за ворота. И волчий билет выпишу такой, что вас даже навоз чистить не возьмут по всей губернии. Всем ясно⁈
— Ясно, батюшка… — прошелестел нестройный хор голосов.
Илья Кузьмич стоял красный, как рак. Его мир рухнул. Его авторитет, который он растил десятилетиями, был растоптан на глазах у подмастерьев за три минуты.
— Вон с глаз моих, — бросил Демидов и отвернулся. — Работать. И молитесь, чтобы Воронов не нашел еще чего-нибудь.
Мастера попятились, кланяясь, и растворились кто куда, словно крысы по щелям. Остался только гул печи и запах гари.
Демидов стоял ко мне спиной, плечи его опустились. Вся энергия, державшая его вертикально, вытекла вместе с криком. Теперь это был просто очень уставший человек, который только что собственноручно сжёг мосты в прошлое.
Аня всю эту сцену стояла в стороне, не вмешиваясь.
Она подошла к дяде и осторожно коснулась его рукава.
— Дядя…
Демидов вздрогнул, но не обернулся. Он смотрел на домну, словно видел ее впервые.
— Ты всё видела, Анна? — глухо спросил он. — Видела, как твой дядя признал, что был слепым идиотом полжизни?
— Я видела, как Хозяин наводит порядок, — твердо сказала она.
Он медленно повернулся к ней. В его глазах стояло что-то такое… Непривычное. Не было там надменности, не было расчета. Там была боль. И одиночество.
— Я горжусь тобой, дядя, — тихо произнесла Аня. — Впервые за все эти годы. Наконец-то ты одумался. Наконец-то ты взялся за голову и сделал правильную вещь. Не ради денег. А ради чести.
Лицо Демидова дрогнуло. Каменная маска треснула. Он смотрел на племянницу так, будто она ударила его по щеке — и этот удар привел его в чувство.
Он моргнул, и я заметил предательский блеск в уголках его глаз.
— Гордишься? — переспросил он, и голос его сорвался. — Мной? После всего, что я…
— После всего, — кивнула она. — Потому что признать ошибку труднее, чем её совершить.
Демидов судорожно вздохнул, пытаясь вернуть самообладание. Он покосился на меня, стыдясь своей слабости, но я сделал вид, что очень увлеченно разглядываю заклепки на кожухе домны. Мужчины имеют право на минуту слабости, если перед этим они вели себя как мужчины.
Он выпрямился, одернул сюртук, возвращая себе остатки былого величия, и повернулся ко мне.