— Так может, к дяде с визитом съездить? Зачем к мольфарам соваться? — она подняла на него глаза, и в них впервые за вечер мелькнуло что-то от той прежней, живой женщины, которую он помнил в детстве. — Не вызывают они у меня доверия.
Сын вздохнул. Провел рукой по лицу, будто стирая усталость. Потом наклонился ближе, понизив голос, хотя в комнате не было никого, кроме них.
— Мам, буду говорить, как есть. Твой приезд туда… это провокация. Нам надо, чтобы они стали крайними. Для дяди твоего в том числе.
Она замерла.
— Что ты задумал?
— Если мы их сделаем виноватыми, тогда с Францем-Леопольдом мы их с двух сторон бить будем. Но если удастся как-то вызнать их планы… было бы вообще прекрасно.
— Ты хочешь, чтобы я поехала туда не просто ссыльной, а… разведчицей?
— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — жестко поправил мать принц. — В любом случае есть подтверждённая информация: мольфары давали клятву крови твоему роду. Тронуть тебя не могут. Это не пустые слова. В прошлом они под нож двенадцать сел отдали, лишь бы клятву не нарушить.
Он помолчал, давая ей осмыслить.
— А это, мама, что-то да значит.
Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, и в их ритме чудилось что-то тревожное. Мария Федоровна смотрела на взрослого сына и будущего императора, который лавировал между сыновьим долгом и долгом стране, заодно пытаясь обезопасить родного человека. Он сейчас как никогда напомнил ей мужа перед поездкой на границы с пустошами.
Императрица протянула руку и коснулась щеки сына. Ладонь была холодной, а щека — горячей, как в детстве, когда он приходил к ней с ночными страхами.
— Ты вырос, — тихо сказала она, — и научился думать как государь. Отец гордился бы тобой, и я горжусь тобой.
Андрей Алексеевич перехватил её руку, прижался губами к пальцам на мгновение — и отпустил.
— Просто не лезь на рожон, мама. Пожалуйста.
Западные границы Российской империи
Осенняя ночь в горах наступала стремительно. Ещё минуту назад край неба над перевалом горел багрянцем заката, и вот уже синие тени выползли из ущелий, накрыли долину, вползли в опустевшую улицу. Где-то за последними избами ухал филин, и этому звуку вторило собственное, рвущееся наружу глухое раздражение.
Резван Эраго ходил кругами. Тридцать шагов вдоль плетня, резкий разворот, ещё тридцать обратно. Сапоги уже протоптали в подмёрзшей земле настоящую тропу, но остановиться он не мог. Остановиться значило признать, что ему нечем больше заняться, кроме как ждать.
А ждать он ненавидел.
Кулаки сжимались и разжимались сами собой. Костяшки побелели, потом вновь наливались кровью, и в этом ритмичном движении чудилось что-то звериное, словно хищник перебирал лапами перед прыжком. Только прыгать было некуда. Дверь в большую избу, куда два часа назад вошла императрица, оставалась закрытой.