— Что это? — спросила она.
— Свобода, — сказал он.
Ася не двинулась.
— Объясни.
Он подошёл к столу, но не взял документ.
— Документы на развод по взаимному согласию. Финансовое соглашение, где за тобой закрепляется независимый счёт, квартира матери остаётся неприкосновенной, все материалы Елены Андреевны — под твоим контролем, охрана при необходимости оплачивается через отдельный фонд, не связанный с моим доступом. Плюс компенсация.
— Компенсация за что?
— За всё, что не компенсируется.
Она смотрела на него, не понимая, почему воздух вдруг стал таким плотным.
— Ты предлагаешь мне развод?
— Да.
Слово прозвучало спокойно.
Слишком спокойно.
Ася почувствовала, как внутри что-то сначала рухнуло, потом мгновенно поднялось в злость.
— Сейчас?
— Да.
— После показаний? После Кравцова? После того, как я сказала…
— Именно после.
— Ты решил, что теперь, когда дело почти выиграно, можно меня благородно отпустить?
— Не благородно.
— А как?
Он посмотрел на неё.
— Правильно.
Она почти рассмеялась.
— Ты невыносим.
— Знаю.
— Это снова трупный договор, только без трупа?
Он вздрогнул.
— Нет.
— Очень похоже. Опять ты решаешь, что для меня лучше.
— Я ничего не решаю. Я предлагаю.
— Документы уже готовы.
— Чтобы у тебя был реальный выбор, а не разговор.
— Реальный выбор — это когда человек не приносит тебе свободу в папке так, будто она куплена заранее.
— Ася.
— Нет, говори. Я хочу понять, насколько далеко ты продвинулся в искусстве делать правильные вещи максимально больно.
Он закрыл глаза на секунду.
— Я люблю тебя.
Она замолчала.
— И именно поэтому не хочу, чтобы ты осталась со мной потому, что дело, опасность, рана, признание, Кравцов, твоя мать, Рустам и всё это связали нас слишком сильно. Я хочу, чтобы у тебя была возможность начать жизнь без меня. Не теоретическая. Настоящая. С деньгами, защитой, документами, свободой от Воронцовых и Лебедевых. Без ожидания, что ты должна вернуться, потому что сказала “люблю” у больничной койки. Без кольца как долга. Без того начала, где я выбрал тебя неправильно.
Ася смотрела на него, и злость медленно превращалась во что-то страшнее — понимание.
Он не отпускал её, чтобы наказать себя. Не только. Не делал красивую жертву. Или пытался не делать. Он действительно хотел дать ей то, чего у неё не было с самого начала: выбор до брака, до тела, до расследования, до любви, до долга. Поздно. Чудовищно поздно. Но честно.
— Ты понимаешь, — сказала она тихо, — что это больно?
— Да.
— Очень?
— Да.
— И всё равно?
— Да.
— Потому что любишь?
— Потому что люблю. И потому что сначала я взял у тебя выбор. Теперь должен вернуть его так далеко, как смогу.