Он долго молчал.
Слишком долго для человека, который, возможно, хотел сказать “прости”. Или “дочка”. Или “я правда не хотел”. Или ещё что-то, что ничего бы уже не спасло.
— Береги себя, — сказал он наконец.
Ася посмотрела на него через плечо.
— Этим теперь занимаюсь я.
И вышла.
На улице было холодно и светло. Двор старого здания, мусорный контейнер, кривой клён, серое небо — всё выглядело до смешного обыденно после разговора, в котором окончательно умерла её надежда на отца. Ставицкая осталась внутри с носителем. Грановский тоже. Охрана закрыла дверь.
Ася стояла на крыльце и дышала.
Раз.
Другой.
Третий.
Телефон в кармане завибрировал.
Дамир.
Она ответила не сразу. Сначала вытерла лицо — не потому что плакала, а потому что казалось, что на коже остался этот разговор. Потом приняла вызов.
— Я закончил спорить с врачом, — сказал Дамир вместо приветствия. — И начинаю злиться. Как ты?
Ася закрыла глаза.
— Он продал меня.
На том конце стало тихо.
— Я знаю.
— Нет. Теперь я знаю.
— Где ты?
— У офиса. Ставицкая забирает носитель. Он подтвердил Кравцова, Ларису, подмену подписей. И попросил не уничтожать Милану.
Дамир молчал несколько секунд.
— Что ты ответила?
Ася посмотрела на серое небо.
— Что больше не буду спасать тех, кто выживал за мой счёт.
Он выдохнул.
— Хорошо.
— Мне не хорошо.
— Знаю.
— Я не чувствую победы.
— Это не победа. Это освобождение от последнего ожидания. Оно редко похоже на радость.
Ася открыла глаза.
Иногда он говорил так, что хотелось злиться за точность.
— Ты в больнице, — напомнила она.
— Да.
— Не становись философом. Тебе вредно.
— Принято.
Пауза.
— Приехать? — спросила она.
Он не ответил сразу.
И в этой паузе было всё, чему они учились: не требовать, не хватать, не превращать боль в повод для владения. Он хотел сказать “да”. Она слышала. Но теперь он думал, имеет ли право.
— Если хочешь, — сказал он.
Ася почти улыбнулась.
— Учишься.
— Медленно.
— Но уже не безнадёжно.
— Это моя любимая оценка.
Она посмотрела на дверь офиса, за которой лежал носитель отца и начинался новый юридический ад. Потом на улицу. Потом на собственную пустую руку без кольца.
— Я приеду, — сказала она. — Не потому, что всё решено.
— Знаю.
— Не потому, что я забыла.
— Знаю.
— А потому что сегодня я потеряла отца окончательно. И не хочу оставаться одна.
Дамир ответил очень тихо:
— Я здесь.
Он был в больнице, раненый, невозможный, виноватый, любимый. Не спаситель. Не хозяин. Не тот, кто решит за неё. Просто человек, который сказал “я здесь” и не добавил к этому условий.
Ася спустилась с крыльца.
Позади остался отец, который продал дочь и слишком поздно принёс резервную копию собственной трусости.