— Потерялся в коридоре. Послушай, надо выбираться из этой щели.
Самина приподнялась, охнула и снова упала.
— Не могу.
— Придется. Будет еще толчок, и нас убьет шунгитом.
— Голова кружится… — жёлтые глаза искали фокус и не находили.
— Знаю, милая. Я помогу, только потерпи и не теряй пока сознание, ладно?
Гул инфразвука нарастал, и Эйден подхватил легкое тельце под мышки, чтобы поднять на ноги. Ее кровь залила ему плечо. Из головы всегда целое море. Эйден мог бы долго плыть в крови, что пустил собственными руками, но именно эта — выводила из равновесия. Они постояли так несколько секунд, чтобы Самину перестало мутить. Она с трудом глотнула воды и спросила:
— Мы тоже вернемся к озеру?
— Нет, теперь можно только вперед.
Андроид вывел ее из ниши на разбитый пол коридора. Сателлюкс осветил то, что было когда-то ровной поверхностью, а теперь смертельным аттракционом. Картина рисовалась патовая: робот и один-то едва пробирался вниз по глыбам, а теперь еще придется волочь раненую.
— Как же мы пойдем в кромешной тьме? — бормотала Самина.
— Ох, если бы… хоть кто-то избавил меня от необходимости выдумывать ответ.
И это сделала природа. Пещеру тряхнуло в третий раз, и гора бесцеремонно покатила их вниз. Следом посыпались пласты сланца напополам с шунгитом и доломитом, и впервые за последние двести лет Эйден поверил, что теперь-то уж ему точно конец. Без шуток: он бы даже поставил на это свой триниджет. Нет, ну не прямо-таки триниджет, но корону мог бы.
В полусне-полубреду они снова были там, на краю оврага с орхидеями. И Бен лежал навзничь на переплетении корней, шумно и жадно всасывая непослушный воздух, которого все еще было мало, так мало. Андроид сидел рядом. Неподвижно и неестественно тихо, и в предзакатном солнце казался тем, кем был на самом деле. Машиной. Прибором.
— Ты всегда добиваешься всего, чего хочешь, — голос кибернетика еще не окреп, чтобы прозвучать достаточно ядовито.
— Вставай.
— Всегда добиваешься, да? Ведь да?
— Так или иначе.
Андроид не смотрел на Бюрлен-Дукка, а тот сверлил его взглядом.
— Непобедимая империя… Но Самину ты не получишь. Я все сделаю… Эту победу ты не одержишь!
— Одержу, Бензер. Просто потому, что это в моей природе. Потому что ты предлагаешь ей то жалость, то недоверие, — а это не совсем то, к чему тянутся люди. Не те чувства, с которыми побеждают.
Человека покоробило одно только слово «чувства» в таком безразличном тоне.
— Машина все равно уступает человеку. Живое сильнее мертвого!
— Мир доказывает обратное, Бен. Но коль желаешь софистики, то когда становится горячо, сахар тает быстрее соли. Органика — лишь результат случайности. Не более, чем атомы, из которых она состоит, или звезды, в которых рождаются атомы. Ты ошибка природы, и гордишься этим. Тогда как я — плод разумного замысла, и должен мнить себя ущербным. Говоришь, машина уступает человеку — в чем же? Вот человек — без нашей помощи — уступает ветру в скорости, камню в силе, даже воде в ее способности давать жизнь. Вы уступаете всему и во всем — и продолжаете настаивать на вселенском превосходстве. Поразительно!