— Мне тоже было жаль, — наконец произнес Айвар невозмутимо, и лишь уголок рта у него слегка дернулся. — Это все?
Мужчины приумолкли, словно пытались подобрать слова, но тут Соломон сказал тихо и жестко:
— Уходите.
С тестем Айвар всегда старался улыбаться, но чувствовал себя очень скверно от бессилия перед смертью и одиночеством. Налия впоследствии горько раскаивалась, что опять упустила мужа, из-за работы и юридических процедур по снятию судимости. Новая деятельность отвлекла от тяжкой атмосферы дома и открыла ей второе дыхание, в то время как мир Айвара сузился до кабинета Соломона, в котором он теперь спал. Там же он отсиживался в моменты дурноты, не желая смущать жену и тещу, хотя покусанные губы и исцарапанные щеки все выдавали. «Видели бы это мои родичи — точно решили бы позвать экзорциста» — говорил он тестю, находя силы иронизировать.
Дни начинались одинаково: он с трудом заставлял себя подняться и привести внешний вид в порядок теми же средствами, какими молодые наркозависимые ребята маскируют свое пристрастие от семьи. После таблеток оставалось напиться крепкого чая, закусить яблоком и браться за дела. Как ни странно, времени на отдых у Айвара теперь было даже меньше, чем в больнице, и он немного расслаблялся только по пути к лавке, где покупал газеты, — солнце, городской шум и отстраненные лица прохожих помогали ненадолго забыть о том, что ждало дома.
Когда старик спал, Айвар тоже порой проваливался в дремоту или неподвижно сидел, глядя куда-то перед собой. Днем морфин кое-как помогал встряхнуться, а к ночи вводил в забытье, но порой в памяти всплывали образы из прошлого в деревне, черные иссушенные фигуры, полумертвые или полные животной силы и ярости от пьянства или тех же одуряющих трав, во власти которых сейчас жил он сам.
Иногда приходили и теплые воспоминания, тоже странные и изломанные, — детство, родители, лагерь на Финском заливе, девушка из Питера с золотыми волосами, фото которой все еще хранилось в потайном отделении бумажника вместе с засушенным цветком ириса. Вспоминал он и о Паше, с сожалением думая, что не поговорит с ним больше о школе, о друзьях и первой любви, о выпускном вечере и планах на будущую профессию, не побывает на его свадьбе и не поиграет с его детьми, которых, конечно, считал бы своими родными внуками. Айвар думал иногда, что ради сына, может быть, оставил бы Эфиопию, вернулся с Налией в город своего детства, наплевал на недоброжелателей, лишь бы видеть, как он растет и мужает. Но мечты навсегда остались в прошлом, а разумом Айвара все больше овладевали мысли другого рода, которые скорее походили на жуткие сонные чары.