Потому что стоило мне остановиться – и сразу всплывало лицо Виолетты на перроне. Как она обернулась в дверях вагона. Как посмотрела на меня. Как потом поезд унес ее.
Вонзил рубанок еще глубже, дерево стонало под железом.
Прошла неделя. Семь дней и семь ночей с того момента, как я посадил ее на поезд. Я не считал. Я просто знал, потому что каждый день без нее был одним длинным, тяжелым ударом.
Она писала. Иногда. Коротко. «Доехала нормально», «Все хорошо», «Много работы». Ни одного звонка. Ни одного голосового. Только холодные буквы в телефоне. Я отвечал тоже коротко. «Рад», «Удачи», «Держись». И каждый раз после ее сообщения я шел в мастерскую и работал до тех пор, пока руки не начинали дрожать.
Я был прав.
С самого первого дня, когда она застряла каблуками в грязи, я знал, чем это закончится. Городские девушки – они как мираж. Красиво, ярко, маняще. А подойдешь ближе – одна горячая пыль и разбитые надежды. Я позволил себе поверить, раскрылся, подпустил близко. Сказал «я люблю тебя» под полной луной среди кувшинок. И получил то, что заслужил.
Для Виолы я был двухнедельным деревенским романом с местным простачком. Красивый, горячий, но короткий. А она для меня – как летняя гроза: грохнула, сверкнула и ушла.
Стиснул зубы и провел рубанком еще раз, стружка полетела мне в лицо.
«Кто я для нее? – крутилось в голове. – Мужик с топором, который вовремя подставил плечо и пару раз хорошо трахнул?»
Я понимал все, я же не дурак. У нее своя жизнь. Москва. Карьера. Я для нее был… передышкой. Отдыхом от большого города. А теперь она вернулась в свою реальность, а я остался здесь. С досками, с топором, с Маргаритой, которая уже неделю смотрит на меня так, будто тоже все понимает.
Я жалел.
Жалел, что доверился. Что позволил себе почувствовать. Что в ту ночь на реке не просто молчал, а сказал ей правду. Что нес ее на руках, когда она заблудилась. Что учил ее растапливать баню и жарить картошку на сале. Что смотрел, как она спорит с моей уткой, и улыбался как дурак.
Но с другой стороны… если бы я этого не сделал – жалел бы еще сильнее. Потому что тогда я бы всю жизнь знал, что упустил. Что побоялся. Что струсил.
Рубанок сорвался, я выругался сквозь зубы и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. В этот момент в дверях мастерской появилась тень. Вероника. Она вошла тихо, почти робко, хотя обычно влетала как ураган. В руках у нее была литровая запотевшая банка кваса.