– В Москву? – он замер с вилкой в руке.
– Да. Две недели прошли. Работа. Нужно отчитаться.
Он долго смотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне стало физически больно. Но он не спросил «почему так резко?». Не спросил «а как же мы?». Не сказал ни слова упрека.
Просто кивнул.
– Я тебя провожу.
И все. Это было хуже, чем если бы он начал спорить или уговаривать. Его молчаливое принятие разрывало меня на части.
Ночь мы провели вместе. Молча. Жадно. Будто оба понимали, что это может быть в последний раз. Он любил меня так, словно хотел запомнить каждую секунду, проведенную рядом. А я плакала, уткнувшись ему в шею, и он делал вид, что не замечает моих слез.
Утром на станции было пусто. Только мы вдвоем и старый деревянный перрон. Поезд уже подходил. Громко, тяжело и так неизбежно. Григорий стоял рядом, держал мой чемодан. Лицо спокойное, но глаза… Боже, эти глаза…
– Гриша… – начала и замолчала.
Он повернулся ко мне, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Сделал это долго, нежно, с такой болью и любовью, что у меня перехватило дыхание.
– Пиши, – сказал он хрипло. – Звони. Когда сможешь.
– Обязательно, – прошептала.
Поезд остановился, двери открылись, я шагнула в вагон. Обернулась. Григорий стоял на перроне, руки в карманах, плечи напряжены, высокий, красивый, мой Григорий Суровый. И в глазах такая тоска, что мне захотелось выскочить обратно и никогда больше никуда не уезжать.
Поезд тронулся. Я прижалась лбом к холодному стеклу и наконец позволила себе заплакать. Слезы текли по щекам, и я даже не пыталась их стереть.
Что я делаю? Но я шла к этому так долго! Карьера. Деньги. Статус. Таиланд. Партнерство. Все, о чем мечтала.
А внутри все кричало обратное.
Почему тогда так больно? Почему кажется, что я оставляю здесь не просто мужчину, а часть себя?
Закрыла глаза и вспомнила его голос в ночи среди кувшинок.
– Я люблю тебя.
Не ответила тогда. Не смогла.
А теперь сидела в поезде и понимала: я, кажется, тоже люблю его. Или это просто страсть? Просто яркая деревенская история, которая должна была закончиться именно так – красивым прощанием на перроне?
Я не знала. Но я знала, что мне очень больно. И что две недели в Зеленых Петушках перевернули всю мою жизнь.
Рубанок скрежетал по дубовой доске так, будто хотел вырвать из нее всю боль, которую я не мог выговорить.
Стружка летела во все стороны белыми лентами, осыпая мне руки, плечи, волосы. Пот заливал глаза, стекал по позвоночнику, по груди, по животу. Жара в мастерской стояла такая, что воздух дрожал, но я не останавливался. Ни на секунду.