18+
– Какой мужчина… – вздыхает Катя где-то за перегородкой, по тону ясно она опять смотрит светские хроники Галактического Альянса. – Этот Верховный прокурор…
Раздается скрип стула. Катя обходит перегородку и ставит передо мной чашку с чаем так резко, что я вздрагиваю.
– Опять изучаешь законы Альянса?– заглядывает в мой планшет, в ее тоне – смесь снисходительности и легкой досады. – Маш, ну брось. Это же не для нас.
Я не отрываюсь от планшета, где открыт сайт Галактического Альянса с его лаконичным, внушительным интерфейсом – темный космос и серебристые буквы. «Центр кадрового распределения для разумных рас III категории (ограниченный доступ)». Мои пальцы бегут по знакомым уже разделам: требования, процедура, контракты.
– Процедура раз в год, – говорю я. – Никто же не запрещает подать документы.
Мне тридцать. Моя жизнь – это заштопанная юбка-карандаш, белая блузка и вечная усталость после десяти часов работы у нас в конторе. Моя внешность – мамино наследие: светлые, почти белые волосы, которые я собираю в тугой хвост, и голубые глаза.
Красота – это ресурс, на который у меня нет ни времени ни сил.
Я юрист и ксенопсихолог.
И я старшая сестра.
– Запретить-то не запрещают, – Катя фыркает, опираясь о перегородку. – Но люди с тремя дипломами и космическим стажем годами в очереди стоят! А ты… – она жестом обводит наш убогий кабинет с треснувшим линолеумом, – ты земной юрист в муниципальной конторе. Не обижайся, Мару, но куда тебе? На должность дезинфектора на грузовом транспорте? И то вряд ли.
Каждое ее слово – колит. Они не злые, они просто… констатация факта. Факта моей никчемности в масштабах Галактики.
Я думаю о Косте, о моем брате. Ему пятнадцать лет. Его смех, который теперь слышен все реже, и глаза, ставшие слишком взрослыми от боли. Счет из частной клиники «Нейрокортекс» лежит у меня в сумочке, его цифры жгут дыру в сознании. Операция на спинной мозг. Генная коррекция. Реабилитация в капсуле с нулевой гравитацией. На наши с мамой зарплаты – учительницы и мелкого клерка – мы можем оплатить разве что обезболивающее.
– Им платят, – говорю я, и мой голос звучит тихо, я поднимаю на нее взгляд. – Катя, они платят сразу. Год контракта – и Костя будет здоров. Я готова мыть палубы или сортировать образцы на зараженной станции. Мне все равно.
Катя смотрит на меня, и в ее глазах появляется что-то похожее на жалость. Она знает про Костю. Знает, что мы отдали последние сбережения.