Я откинулся на спинку скрипучего стула и сделал большой глоток приторной сладкой воды. Как же зверски хотелось ледяного, с горчинкой, пива! Но хмель мне сейчас был противопоказан, а ничего более благородного в этом, с позволения сказать, самом именитом трактире Петербурга не нашлось.
— Батюшка, ну как же так⁈ — вскинулась сидевшая рядом Лиза. В ее голосе, к моему удивлению, звучала совершенно искренняя, не наигранная тревога за своего любовника. — Вы же мне еще мужа не дали, а уже его на войну забираете!
— А ты привыкай, Лизок, — жестко отрезал я, обрывая ее причитания. — Твое бабье дело теперь — понести и родить здоровое дитя. А потом, когда муж вернется с победой, так его отблагодарить в спальне, чтобы ему всегда хотелось домой возвращаться. Ну да о такой благодарности вы уже сговорились. Да и ты… порадовала, шалава…
— Я бы просить! — взъярился Мориц.
— Еще раз будет «Я бы просить» и отправишься в Сибирь медведей кормить, скотина этакая! — сказал я, посмотрел строго на Лизу, что бы у той хватило ума промолчать.
Потом вновь перевел тяжелый, немигающий взгляд на Морица. Самонадеянный саксонец заметно напрягся под моим прицелом. — И еще одно. Ты должен принять православие.
— Но… Ваше Величество… — Мориц растерянно заморгал, его природная спесь мигом улетучилась, уступив место панике. — Этого ведь не было в тех условиях, которые вы выдвигали изначально! — воскликнул он с сильным саксонским акцентом.
— Так в тех условиях не было и того, что ты начнешь пользовать мою дочь до венчания! А еще и перечить государю русскому, — рявкнул я, с силой грохнув кружкой по столу так, что вода плеснула через край. — Хочешь, чтобы я прямо сейчас расторг вашу помолвку и отправил тебя куда подальше? Во Францию ты уже не вернешься, там тебя ждут с петлей. Тебе открыты лишь две дороги, Мориц. Первая — к алтарю православного храма. А вторая — в Охотск. В кандалах. Чтобы ты понимал: туда добираются почти год. Вокруг — бескрайняя ледяная пустыня, проход сквозь которую — это всегда смерть от голода, цинги и болезней. Выбирай.
Я резко поднялся из-за стола, машинально пригнув голову и скользнув взглядом по закопченному потолку — как бы не приложиться макушкой о низкие своды трактирного зала, — и, не прощаясь, направился к выходу.
Странно, но пока я шел к дверям, моя ярость куда-то испарилась. Хватило лишь увидеть перепуганную, но такую родную Лизу, услышать ее звонкий голос. А ведь надо было ее выпороть! Для острастки, чтоб неповадно было блудить. Да нет, пожалуй, все-таки выпорю. Вот вернусь в Зимний дворец, поставлю эту великовозрастную дуреху в классическую позу «собирания картошки», задеру юбки на голову — да пройдусь розгами по розовой заднице, раз уж она у нее так горит!