Я поднял взгляд на статую Фэон. Богиня всё так же замирала перед броском, её драконьи крылья белели под куполом, но теперь мне казалось, что её каменные губы тронуты едва заметной, одобрительной улыбкой. Венок на алтаре продолжал светиться – «Алые Капли» сияли, как маленькие маяки.
— Посмотри, — я чуть развернул её к алтарю. — Я принес дар Фэон. Но на самом деле… я делал это для тебя.
Вивьен замерла, глядя на переплетенные цветы и хвою. Её губы дрогнули в слабой, но уже живой улыбке. Она узнала свой венок, который я возродил из пепла.
— Он прекрасен, — выдохнула она, оборачиваясь ко мне.
В её взгляде я увидел то, ради чего стоило пройти через любой обет. Там не было страха перед великим герцогом, не было той боли, с которой она уходила. Там была любовь к человеку, который ради неё научился плести венки из еловых веток.
Я медленно склонился к ней. На этот раз не было пены, не было нелепых случайностей и не было сомнений. Мои губы коснулись её губ – сначала осторожно, словно спрашивая разрешения, а затем собственнически и жадно. Это был поцелуй, который скреплял наш новый договор. Договор, в котором тишина была лишь фоном для её смеха.
Над Гримлоком разнесся торжественный звон колоколов, возвещая о наступлении утра. Ночь Первой Звезды закончилась, но наша история только начиналась.
Эпилог.
Два года спустя
Два года пролетели как один бесконечный, яркий день. Грэйвуд больше не называли «Ледяным пределом». Теперь в Гримлоке шептались, что герцогский особняк – самое теплое место в королевстве, и дело было вовсе не в каминах. Тишина, которая раньше давила на плечи, сменилась живым шумом: смехом слуг, звоном посуды и музыкой, которая теперь часто звучала в большом зале. Даже леди Элеонора, мама Николаса, стала улыбаться так часто, что, казалось, помолодела на десять лет.
Я стояла у окна нашей спальни, наблюдая, как крупные хлопья снега медленно оседают на ветви вековых елей. В Грэйвуде наступали сумерки – то волшебное время, когда замок начинает дышать по-особенному. Но теперь это не было дыхание ледяного склепа.
Снизу, из кухни, доносился приглушенный смех слуг и звон посуды – они готовились к ужину. Из гостиной доносился треск камина. Особняк больше не молчал. Он пел тысячи звуков жизни, и каждый из них был мне дорог.
Два года. Иногда мне казалось, что моя прошлая жизнь в сером городе, с вечной спешкой и одинокими вечерами у телевизора, была лишь затянувшимся серым сном. А пробуждение случилось здесь, в руках мужчины, который когда-то боялся даже коснуться моей ладони.
Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Николас. Он даже не пытался идти бесшумно – в его тяжелых шагах была уверенность человека, который идет к самому дорогому, что у него есть. Он подошел со спины, и я привычно откинулась на его широкую грудь, чувствуя, как его руки – сильные, но бесконечно нежные – смыкаются у меня на талии.