Они ушли. Я слышал, как внизу глухо закрылась тяжелая дубовая дверь. Слышал, как проскрипели по снегу колеса повозки, покидающей особняк.
И тогда тишина обрушилась на меня. Она была везде: в пустых коридорах, в столовой, где увядал букет, в моем собственном замерзающем сердце. Я остался один в огромном, празднично украшенном склепе. Обет тишины был соблюден идеально, но впервые в жизни я понял, что тишина может не только исцелять, но и убивать.
_______________________________________________________________________________________
День тянулся невыносимо долго. Раньше я ценил эти часы перед Ночью Первой Звезды – время глубокого погружения в себя, когда магия мира затихала, готовясь к обновлению. Но сегодня тишина осязаемо давила на плечи, становясь почти враждебной.
Я пытался занять себя делами в кабинете, но буквы в документах расплывались. Стоило мне поднять взгляд, как я видел пустой стул у камина, на котором она стояла вчера, напевая ту странную, светлую мелодию. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь, ожидая услышать её легкие шаги в коридоре или приглушенный смех из кухни, где в один вечер я застал ее с Маритой готовящей печенье.
Но за дверью была лишь пустота. Стоило мне закрыть глаза, как память предательски подбрасывала образы, от которых дыхание становилось тяжелым.
Я видел её в библиотеке – испуганную, летящую вниз со стула, и то, как мои руки сомкнулись на её талии. Тогда я впервые почувствовал, какая она хрупкая и живая. Вспоминал нашу поездку в храм и шумную, пеструю ярмарку, где она светилась от восторга, заставляя и меня на мгновение забыть о грузе ответственности.
Но ярче всего вспыхивало воспоминание о вчерашнем дне. Наш нелепый «полет» в облако пены прямо здесь, на ковре моего кабинета. Я коснулся ладонью груди. Я до сих пор помнил тепло её тела, её сбивчивое дыхание и то нестерпимое, дикое желание податься вперед и наконец поцеловать её, стерев все границы между нами. В тот миг обет казался чем-то далеким и неважным.
А вечером я сам всё разрушил.
Дракон внутри меня ворочался, выпуская когти в самую душу. Он тосковал. Для зверя не существовало обетов и благородных целей – он просто знал, что та, кто пахла солнцем и теплом, исчезла. Его тоска отзывалась во мне физической болью, тянущим холодом где-то под ребрами.
Я вышел в холл, и мой взгляд упал на перила лестницы. Еловые лапы уже начали немного осыпаться, и несколько иголок лежало на светлом камне пола. Раньше я бы поморщился от этого беспорядка. Сейчас же мне хотелось, чтобы этих иголок было больше. Чтобы хоть что-то напоминало о том, что она была здесь, что она – настоящая.