— Ммм, какого?
Хоть тут всё штатно, а то у меня уже всякие мысли в голове шарахались.
— Держи.
Оглянувшись, хмыкнул. Она утонула в моих вещах, не девчонка, а Гаврош. Футболка до колен,
штанины закатаны по самое не балуйся, и вся в муке. Даже сейчас, держа в одной руке бутылку,
пальцами второй она чесала нос, размазывая по нему желтоватую массу для лимонного кекса.
— Иди сюда.
Поставив бутылку на стол, притянул её к себе и осторожно полотенцем вытер лицо, покрывая
его следом поцелуями.
— Свободна, Кукла. — Ухмыльнувшись, развернул её к себе спиной, шлёпая по попе. — Загружай
кекс в духовку. Стоять!
Она вздрогнула, оглядываясь на меня через плечо.
— Сначала тесто в форму, а уже форму в духовку!
Виновато улыбнувшись, поставила миску на стол и наклонилась над ящиками, выискивая форму,
которая, так, на минуточку, лежала прямо сверху. Даа… Не хозяйка ни в одном месте, покачав
головой, вздохнул я, вынимая форму и кивая на пачку сливочного масла.
— Сначала бортики маслом смажь, исчадье ада. Изнутри. — Ну чисто по приколу… Хотя нет,
она на полном серьёзе рассматривала форму со всех сторон.
Не хозяйка.
Открыв бутылку, сделал глоток прямо из горла и плеснул его в сковороду.
— И на кой хрен винишко переводим, товааарищ кулинар? — ехидно потянула зараза, вставая на
цыпочки, прикасаясь губами к моему уху.
Я обернулся. Стефка всё ещё стояла с миской в руках и ядовито ухмылялась, явно довольная
собой.
– Не переводим, а добавляем столько, сколько нужно, – невозмутимо пояснил я. – Для вкуса.
– В мясо?! – Она подошла ближе, заглядывая мне через плечо, и уставилась на сковороду,
словно ожидая, что фарш сейчас… А что он сейчас? Замычит или пьяненько икнёт? – Оно же…
испортится! Это же вино!
Я не сдержал смеха. Она была так искренне удивлена, так по-детски уверена в своей правоте,
хоть плачь, хоть смейся. То, что для меня было само собой разумеющееся, для неё было
запредельной магией или такой же запредельной дурью.
– Не испортится, киса, – успокоил я её, разливая остатки вина по двум бокалам. – Наоборот,
станет вкуснее. Проверено. Я протянул ей один бокал. – Держи. За твой первый кулинарный
опыт.
Она с недоверием приняла бокал, всё ещё косясь на сковороду. А я смотрел на неё, на эту
маленькую, взъерошенную, покрытую мукой фурию, и чувствовал что-то странное. Не просто
желание. Не просто азарт. Что-то тёплое, спокойное и… правильное. Этот кухонный хаос, её
возмущённые вспышки, её восторг, когда у неё что-то получалось – всё это было чертовски…
мило. И мне было хорошо. Так, как не было очень давно. Или никогда.
Но если я думал, что основное кухонное торнадо уже пролетело, то, да… Как оказалось, мы ещё
просто не дошли до крем, мать его, брюле. И тут началось настоящее безумие. Пока я
растапливал сахар для карамели, она умудрилась размазать по своему носу ванильный крем. Не
удержавшись, обмакнул палец в миску и провёл по её скуле, оставляя кремовую полосу на пухлой
щечке. Взвизгнув, девчонка тут же лопаткой пульнула в меня взбитыми сливками, прилетевшими
мне в аккурат промеж глаз.
Замерев, тяжело дыша, мы смотрели друг на друга, пока не расхохотались. Пока я не схватил
её, притягивая к себе, слизывая крем с её щеки. На вкус он был сладким, ванильным, но в
тысячу раз слаще была слаще она. Настоящая, бешеная, непредсказуемая во всём.
– Дан, нет! – Хихикала она, выгибаясь всем телом, прижимаясь ко мне ещё сильнее, подставляя
своё лицо под мои губы, которыми я собирал сладкую массу, целуя её безостановочно.
– Обожаю крем-брюле, – пробормотал я ей в губы, уже покрытые сладкой сливочной пеной. – Я
же предупреждал.
И мы целовались, стоя посреди разгромленной кухни, слизывая друг с друга крем, смеясь и
совершенно не думая о том, что лазанья может подгореть, а кекс – не подняться. В этот момент
существовали только её сладкие губы, её смех и это безумное, непонятное чувство, что этот
хаос – единственное место, где я по-настоящему дома.