Я колеблюсь, и он это чувствует.
— Присаживайтесь, раз уж пришли, — добавляет почти безразлично. Словно ему всё равно, уйду я или останусь. Наверное, оно так и есть? И мне так охота уйти! Однако же ноги идут в направлении стула. Стул, кстати, тоже тот самый…
Сама не замечаю, как сажусь на него. И держу в руках карту больного.
— Позволите? — тянется лекарь.
— А… да, — отдаю ему свой документ.
Пока он листает, я думаю, как поступить? Вырвать из рук и сбежать? Ведь сейчас он долистает, почти долистал… И прочтёт мой диагноз! А именно — педикулёз. И щёки краснеют заранее.
Я набираю в грудь воздуха и говорю:
— Вообще-то, я уже здорова. Это… недоразумение.
— Что именно? — исследует он мою карту. Слишком внимательно, стоит сказать.
— То, что случилось со мной, — выдыхаю.
— И что же с вами случилось? — хмурит он брови. Забавно так хмурит!
Он вообще обаятельный. Темноволосый. В меру упитан, слегка круглолиц. Взгляд открытый и доброжелательный. Всё именно так, как я заказывала. Вот только был бы он женщиной…
Долистав, он глядит с интересом.
— Значит, педикулёз, — произносит серьёзно.
Мне слышится некий упрёк. Я спешу сообщить:
— Это муж заразил!
Он издаёт, то ли кашель, то ли смешок.
— Я не знаю, зачем говорю это вам, — добавляю в своё оправдание, — Просто не хочу казаться нечистоплотной. Я бы сама никогда…
Осекаюсь. Не знаю, что дальше сказать.
«Сорокина, заткнись!», — подсказывает мозг, — «Ты итак наговорила уже слишком много».
— Меньше всего вы похожи на нечистоплотную, — утешает меня обаятельный врач. И даже слегка улыбается.
«А на какую я похожа?», — так и тянет спросить. Но я кусаю язык и молчу.
— Что ж, — произносит он, — Прошу на кресло.
— А…, — я испуганно кошусь в направлении ширмы, — Это обязательно?
— Ну, — он кладёт мою карту на стол, — Я предпочёл бы сам оценить результаты лечения. Видите ли, если они недостаточно прогрессивны, стоит назначить другое лекарство.
— Да там всё нормально, — машу я рукой.
Он вздыхает:
— Тогда зачем вы пришли в больницу? Отстояли очередь?
— А…, — теряюсь я, — Чтобы убедиться, что всё идёт хорошо.
— Пра-а-авильно, — тянет он мягким тоном, — Чтобы убедиться. А для этого нужно раздеться и лечь.
Звучит как-то странно, двусмысленно. Но… Раз уж пришла.
Я встаю, держа сумочку возле себя, словно щит.
— Туда? — вопрошаю, хотя мне уже не впервой.
— Да, да, за ширмой вещи оставьте. Ниже пояса раздевайтесь, стелите простынку и на кресло.
За ширмой меня настигает мандраж. И чего я так испугалась? Ну, подумаешь, мужчина! Кстати, моим акушером был мужчина. Во время вторых родов. Но, то был другой мужчина. Грузный, усатый, примерно лет пятидесяти. А мне тогда было тридцать. Есть же разница?