Тёмные волосы, собранные в низкий пучок, были закреплены серебряной шпилькой с тонкой гравировкой — той же, что она носила на встрече в Тиргартене. Перед ней стояла наполовину пустая чашка чёрного кофе, пар от которой поднимался тонкими спиралями. Для случайного взгляда она была лишь элегантной дамой, наслаждающейся вечером в «Кранцлере», но её глаза, острые и внимательные, скользили по залу, подмечая каждую деталь.
Напротив сидел Эрих фон Манштейн. Тёмное пальто лежало на подлокотнике стула, открывая серый костюм с белоснежной рубашкой и бордовым галстуком. Его лицо, угловатое и тронутое усталостью, несло следы бессонных ночей. Лёгкий аромат сигары, которую он затушил перед входом в кафе, всё ещё витал вокруг него. Его руки, лежавшие на столе, были спокойны, но пальцы порой постукивали по краю стола, выдавая внутреннее напряжение, созвучное настроению города за окном.
Кафе гудело сдержанным ритмом берлинской элиты, но их столик казался отрезанным от мира, окружённым невидимой стеной. Мария сделала глоток кофе, её движения были неспешными, пока она ждала, когда Манштейн заговорит. Манштейн слегка наклонился вперёд.
— Фройляйн Шварц, — начал он, встретившись с ней взглядом, — вы, должно быть, заметили, что атмосфера в Берлине стала… тяжелее с нашей последней встречи.
Мария чуть склонила голову, сохраняя нейтральное, но внимательное выражение лица.
— Я вижу лишь, что в город пришла весна, генерал. А весной, как вы знаете, у многих ощущение необычности.
Он едва заметно улыбнулся, скорее сжав губы, чем выразив теплоту.
— У вас талант говорить уклончиво. Но давайте оставим любезности. Положение критическое, и я уверен, вы понимаете это не хуже меня.
Она приподняла бровь, ставя чашку с лёгким звоном.
— Критическое — сильное слово. Ремилитаризация Рейна была смелым шагом. Разве она не укрепила уверенность в Рейхе?
Улыбка Манштейна угасла, сменившись тенью раздражения. Он оглядел кафе, убедившись, что никто не подслушивает, и наклонился ближе.
— Смелым, да. Но смелость без расчёта — это путь к катастрофе. Рейн был авантюрой, и хотя она удалась, это не прошло незамеченным. Франция и Британия выжидают, как хищники, а Сталин… — он понизил голос до шёпота, — Сталин ведёт игру, в которой мы не можем проиграть. Иначе нам конец.
Пульс Марии участился, но её лицо выражало спокойствие и небольшое любопытство.
— Вы говорите о Сталине как о главном источнике наших бед. Но разве амбиции фюрера не играют свою роль?
Глаза Манштейна сузились, изучая её, словно в поисках намёка на провокацию. Не найдя его, он резко выдохнул и откинулся назад, пальцы снова забарабанили по столу.