Сергей постучал трубкой по столу, его взгляд стал тяжелее.
— Вы говорите о проверках, но я хочу результатов. Если Абвер получил доступ к нашим шифрам или именам, это не просто ошибка — это катастрофа. Ваши люди в Европе — это не пешки, а ферзи и короли на шахматной доске. Потеряем их — и игра будет проиграна. Я даю вам три дня. Проверьте каждую явку, каждый контакт, каждую шифровку. Если хоть один агент замешан с Шульцем или его сетью, вы доложите мне лично. И ещё: Испания. Убедитесь, что ваши агенты в Мадриде и Барселоне вне подозрений.
Судоплатов кивнул, его лицо стало ещё более сосредоточенным.
— Так точно, товарищ Сталин. Я всё проверю. Если есть след, мы его найдём.
Сергей жестом отпустил его. Дверь за ним закрылась, и кабинет вновь погрузился в тишину. Сергей посмотрел на карту. Он чувствовал, как время ускользает, как тени врагов сгущаются, как тучи. Игра шла на всех фронтах, и проигрывать было нельзя.
Берлин, 2 апреля 1936 года
Вечер в Берлине дышал тревогой, словно город замер в ожидании. Тонкий туман окутывал улицы, смягчая контуры широких бульваров и набрасывая призрачную вуаль на монументальные статуи. Воздух был холодным, слабый дым от угольных печей доносился издалека. На тихом углу Унтер-ден-Линден стояло кафе «Кранцлер», чьи тёплые золотистые огни лились на мокрый тротуар, отражаясь в лужах.
Большие окна кафе обрамляли сцену сдержанной элегантности: официанты в белоснежных рубашках бесшумно скользили между столиками, звон фарфоровых чашек смешивался с приглушённым гулом разговоров, а аромат свежесваренного кофе и сдобной выпечки наполнял зал. Внутри кафе сочетало уют и чопорность, интимность и уязвимость. Круглые столы, покрытые белоснежными льняными скатертями, украшали маленькие вазы с фиалками, чьи лиловые лепестки мерцали в свете латунных люстр. Стены, обшитые тёмным деревом, украшали гравюры с видами старой Пруссии — суровые пейзажи, напоминавшие о былой славе. Посетители — бизнесмены в строгих костюмах, дамы в изящных шляпках, редкие офицеры в выглаженной форме — говорили вполголоса, их слова тонули в мягких звуках скрипки, исполнявшей Шуберта в углу. Мелодия, скорбная и тягучая, словно усиливала ощущение надвигающейся бури.
Мария Лебедева, известная в берлинских кругах как Хельга Шварц, сидела за угловым столиком у окна, её осанка была безупречной, движения выверенными. Тёмно-серое пальто, подчёркивающее стройную фигуру, аккуратно висело на спинке стула. На ней было строгое тёмно-синее платье с высоким воротом, украшенное лишь серебряной брошью в виде полумесяца с крошечным сапфиром, мерцавшим в свете люстр.