— Фюрер — это… буря. Вы же были в Тиргартене. Вы слышали Клюге, Вицлебена. Они тоже встревожены. Как и я.
Мария медленно кивнула, её разум лихорадочно фиксировал каждое слово, каждый оттенок интонации.
— Я понимаю вашу тревогу, когда ставки так высоки. Но вы не завели бы разговор, чтобы говорить об очевидном, генерал. Что конкретно вас беспокоит?
Он долго смотрел на неё, словно решая, доверить ли ей свои мысли, которые явно его терзали. Наконец, он заговорил, его голос был едва слышен за скорбными нотами скрипки.
— Есть люди среди нас — влиятельные, в погонах, — которые считают, что путь фюрера ведёт к краху. Его вспыльчивость, его требование немедленного расширения, его одержимость сокрушением врагов до нашей готовности… это безумие. Но высказаться против него — значит привлечь гестапо.
Сердце Марии забилось быстрее, но она сохранила невозмутимость, сделав глоток кофе, чтобы скрыть реакцию. Это была опасная почва, и откровенность Манштейна застала её врасплох. Проверяет ли он её? Или ищет союзника? Она тщательно подбирала слова.
— Инакомыслие — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Вы же не намекаете на… нелояльность?
Челюсть Манштейна напряглась, он взглянул в окно, где туман сгустился, размывая силуэты прохожих.
— Нелояльность — это плохое слово. Назовём это озабоченностью. Озабоченностью за Рейх, за его будущее. Видение фюрера — это одно, но его методы… — он замолчал, его взгляд вернулся к ней. — Вы наблюдательны, фройляйн Шварц. Вы вращаетесь в кругах, недоступных многим. Что вы слышите? Что говорят люди, когда думают, что их никто не слушает?
Мария мысленно перебрала свой круг общения — дипломатов, чиновников, светских дам, шепчущихся в гостиных и прокуренных салонах. Она знала про слухи: генералы злятся на непредсказуемые приказы Гитлера, промышленники боятся его экономических авантюр, даже партийные лоялисты порой сомневаются в его рассудке. Но она не раскроет карты так просто.
— Люди говорят, генерал. Всегда говорят. Одни восхищаются страстью фюрера, другие боятся, что она нас погубит. Но открыто никто не говорит то, что реально думает. Страх перед гестапо, как вы сказали, держит рот на замке.
Манштейн кивнул, словно её слова подтвердили его мысли.
— Страх. Сильное оружие, но оно работает в обе стороны. Страх сдерживает предателей, но заглушает и тех, кто дает дельные советы. Фюрер окружён льстецами — Герингом, Гиммлером, Геббельсом. Они говорят то, что он хочет слышать, а не то, что нужно. Если бы его… убрали, стало бы лучше? Или мы лишь сменим одного тирана на другого?