В зале стало так тихо, что было слышно, как за окном каркает ворона.
– Мы не отмечали мой день рожденья. У нас не было времени. У нас было: провести второй этап оперативных вмешательств, поставить на ноги, пережить визит опеки, смонтировать тренажёрный уголок. Выбрать схему реабилитации и придерживаться ей неукоснительно. Стараться ободрять Семёна, мотивировать двигаться по длинному болезненному пути выздоровления. И при этом не разрушить то хрупкое, что начало возникать между нами. – Он обернулся и посмотрел прямо на меня. Не на судью. На меня. – Я не знаю, любит ли она меня. Но я знаю, что люблю её. Со встречи в приёмном покое, когда она заслонила сына собой, когда тряслась от страха и требовала лучшего врача. Я люблю её силу. Её упрямство. Её неумение просить о помощи. Я люблю даже недоверчивость. Потому что я явился в жизнь Людмилы ураганом и предложил сделку вместо конфетно-букетного ухаживания.
Он смотрел на меня так пронзительно, что по моим щекам потекли слёзы.
– Так что да. Это началось как юридическая конструкция. Но сейчас это единственный дом, который есть у меня, у Людмилы и у Семёна. И в нём не было истца. Ни разу. Он не появлялся в палате сына после операции, не помогал переносить его с этажа на этаж. Даже не звонил, чтобы поговорить перед сном. А в это время мы пробовали восстановить здоровье ребёнка и познакомиться получше. И у нас это начало получаться. – Он метнул в меня такой пронзительный взгляд, что я замерла. – И я прошу не просто оставить ребёнка с матерью. Я прошу не разбивать тот хрупкий мир, который мы по крупинке, начали собирать. Потому что от решения зависит наше общее будущее. Дайте нам шанс его наполнить настоящим.
Борис сел. Его огромные руки лежали на коленях и мелко дрожали. Теперь уже я накрывала их своими ладонями, пытаясь согреть.
Адвокат Игоря что-то зашептала, но её голос теперь казался писком на фоне той тишины, что оставили после себя слова Бориса.
Судья подозвала адвокатов. Они о чём-то посовещались, и в зал пригласили Сёму. Он шёл достаточно быстро, но тяжело опираясь на костыль. В тёмном костюме с галстуком-бабочкой он выглядел невероятно пронзительно.
Я дёрнулась, чтобы помочь сыну, но Боря меня остановил.
– Семён, – неожиданно мягко сказала судья. – Вам сейчас страшно?
Сёма, кивнул.
– А что вам помогает, когда страшно?
Сын посмотрел на меня, потом на Бориса. Его голосок дрожал, но он говорил достаточно громко, чтобы было слышно.
– Когда мама держит меня за руку. И когда Борис показывает на динозаврах, как будут делать процедуры. А потом сам садится за тренажёр и тянет ногу вместе со мной. А сам страхует. Я несколько раз падал, а он подхватывал. Ну и когда они вместе решают. Вечером сидят на кухне и думают, что я уже уснул. Когда они говорят, я знаю, что всё хорошо решится. И маме будет хорошо. Потому что в этом наше предназначение. Ну, мужчин.