С почти научным любопытством он смотрел на нас, ловя каждый миг моей растерянности, страха, боли. Он наблюдал, как его посмевшая ослушаться экс-жена и качок-врач сейчас будут растоптаны его возможностями.
И тогда вызвали меня.
Вопросы адвоката Игоря были тоньше скальпеля.
– Людмила Павловна, вы утверждаете, что ваши отношения с Борисом Леонидовичем искренни. Назовите, пожалуйста, три его любимых блюда.
Я замерла. Кашу. Он ел кашу по утрам. И кофе. Чёрный. А ещё? Суп? Я варила суп. Борис ел, но любит ли он его – я не знала.
– Он не привередлив, – выдавила я, чувствуя, как горит лицо.
– Любимый цвет?
Серый. Как его глаза. Или синий? На нём часто синее.
– Он практичен. Не обращает внимания на такие мелочи.
– «Мелочи», – адвокат растянула слово. – А как вы отмечали его последний день рождения?
Тишина. Мы не отмечали. Его день рождения был почти месяц назад. Мы суетились с закреплением в детской тренажёрного уголка. А потом Борю вызвали в больницу.
– Он не любит праздники, – прошептала я, и моя ложь повисла в воздухе тяжёлым, звенящим грузом.
Я видела, как Борис слегка сжал веки. Не с осуждением, а с болезненным состраданием. С сожалением, что наша правда оказалась такой хрупкой.
– Уважаемый суд, – адвокат Игоря повернулась к судье. – Всё ясно. Женщина не знает элементарных вещей о человеке, за которого вышла замуж. Потому что это не муж. Это страховой полис, который она получила для борьбы за право лишить сына достойных условий проживания.
Меня отпустили. Я сползла на стул. Не просто проиграла, а развалила нашу хрупкую защиту собственными руками. Теперь Борису предстояло защищать не семью, а оставшиеся руины.
И от этой мысли стало невыносимо больно и стыдно. И я с трудом посмотрела в глаза Борису, когда вызвали его.
Он встал. Его фигура в костюме, который вдруг показался тесным, заполнила пространство. Но когда он заговорил, в его голосе не было ни грани той каменной уверенности, к которой я привыкла.
– Я не буду лгать суду, – начал он тихо. – Я не знаю, любит ли меня Людмила. Мы не выбирали друг друга в обычных обстоятельствах. Нас свела катастрофа. – Он сделал паузу, чтобы успокоить дыхание. – Вы спрашиваете о любимых блюдах. Я не знаю её любимых блюд. Я знаю, что она добавляет корицу в кофе, даже когда варит его себе одной. Знаю, что она шепчет что-то Сёме, когда проверяет, не сбилась ли повязка. Знаю, что по утрам, ещё не проснувшись, она ищет ногой тапочки под кроватью. И знаю звук её дыхания, когда она наконец засыпает – короткий, сдавленный вздох, как у человека, который целый день нёс неподъёмную тяжесть и на секунду позволил себе её отпустить.