Стук. Быстрый, ритмичный. Стук сердца. Белый, ослепительный свет ударил со всех сторон. Я резко, с громким хрипом втянул в себя воздух. Мои глаза распахнулись.
Я подорвался с места, сев так резко, что мир перед глазами качнулся и поплыл мутными пятнами. Мои руки инстинктивно метнулись вперед, пытаясь схватиться за руль, защитить лицо от взрывающейся подушки безопасности, отгородиться от осколков лобового стекла…
Но пальцы впились во что-то мягкое и пыльное. В плотную, шершавую ткань. Я дышал так тяжело, словно только что вынырнул с огромной глубины на поверхность. Грудная клетка судорожно вздымалась, жадно заглатывая кислород.
Я замер, ожидая, что сейчас сломанные ребра пронзят легкие, что боль вернется и разорвет меня на части. Но ее не было. Никакого хруста. Моя грудь была цела. Я пошевелил правой ногой — она свободно согнулась в колене. Никакого зажатого металла.
Жив…
Я жив!
Но триумф длился ровно до того момента, пока мой мозг не начал просыпаться. Вместо запаха мокрого асфальта, бензина и дождя в нос ударил совершенно иной аромат. Пахло застоявшимся воздухом, старой бумагой, табачным пеплом и едва уловимым перегаром.
Я заставил себя сфокусировать зрение. Я сидел в кожаном кресле, обивка которого местами потрескалась от времени. На коленях скомканный плед. Я медленно опустил руки. Они казались тоньше, моложе, без привычных мне дорогих швейцарских часов на запястье. Кожа была бледной, а на костяшках правой руки виднелись потемневшие ссадины.
Ничего не понимая, я поднял голову и огляделся. Я оказался в комнате. Причем в комнате, которую никогда в своей жизни не видел. Больше всего она напоминала классический кабинет, но сильно запущенный. Высокие потолки с массивным, но пожелтевшим от времени гипсовым карнизом. Окно плотно зашторено тяжелыми, темными портьерами, сквозь щель в которых пробивался узкий луч тусклого дневного света.
Прямо передо мной стоял огромный, громоздкий письменный стол из темного дерева. На нем царил хаос: широкий ноутбук, пустая бутылка дорогого коньяка, переполненная окурками пепельница и какие-то бумажки.
Вдоль одной из стен тянулся старый книжный шкаф, заставленный не столько книгами, сколько коробками от техники. У другой стены стояла декоративная тумба из той же эпохи, что и стол.
Моя голова раскалывалась. Не от удара об автомобильную стойку, а от тупой, пульсирующей боли в затылке, которая бывает только после жесточайшего алкогольного опьянения. Во рту пересохло. Я судорожно сглотнул слюну. Ощупал свое лицо — чужое лицо с недельной щетиной и впалыми щеками.