Наконец, искореженная груда металла, которая еще несколько секунд назад была символом моего статуса и успеха, замерла, повиснув на боку где-то на самом дне глубокого оврага. Наступила тишина, сквозь которую пробивалось лишь яростное шипение пробитого радиатора, из которого вырывался пар, да монотонный стук дождевых капель по искореженному, горячему железу.
Я попытался сделать вдох. Мир померк от невыносимой, всепоглощающей агонии. Боль была не локальной, она была везде. Моя грудная клетка словно провалилась внутрь. Ребра были сломаны, возможно, в нескольких местах. Каждое, даже самое микроскопическое движение диафрагмы заставляло их острые края тереться друг о друга, впиваясь в мягкие ткани.
Моя правая нога была намертво зажата искореженной пластиковой панелью. Я не чувствовал боли в ноге. Только тепло, пульсирующее в районе бедра, которое быстро сменялось онемением. Артериальное кровотечение.
Во рту появился железистый, солоноватый вкус. Я попытался сплюнуть, но изо рта, пузырясь на губах, вырвался лишь жалкий звук. Кровь заполняла дыхательные пути. Дышать становилось все труднее. С каждым вдохом воздух с сипом выходил из пробитого легкого. Ледяной осенний дождь заливал мне лицо через то, что осталось от лобового стекла. Капли смешивались с горячей кровью, текущей из рассеченного лба, и заливали глаза, застилая зрение красной пеленой.
Я умирал. Мой мозг, привыкший всю жизнь холодно анализировать данные и просчитывать вероятности, выдал абсолютно безжалостный вердикт: травмы несовместимы с жизнью. Массивная кровопотеря. Болевой шок. Помощь не успеет. Дорога пустая, овраг глубокий, меня даже не видно с трассы. Это конец. Финал.
Странно, но панического страха не было. Было лишь глубокое, пронизывающее до самых костей чувство досады и горькой иронии. Я потратил тридцать восемь лет своей жизни на то, чтобы заработать цифры на банковском счету, которые сейчас не имели абсолютно никакого значения. Я жертвовал здоровьем, отношениями, нормальными человеческими радостями ради статуса. И сейчас я умирал в полном одиночестве, придавленный куском премиального немецкого железа в грязной канаве, и единственное, что оставлял после себя — это стопка юридически безупречных контрактов и пустой дом. Никто не заплачет. Никто не сойдет с ума от горя. Мои партнеры просто разделят мою долю в бизнесе.
Зрение начало стремительно сужаться, по краям все чернело, превращаясь в узкий, тускнеющий туннель. Холод, поначалу обжигающий и жестокий, теперь казался мягким, тяжелым одеялом, бережно укутывающим мое истерзанное тело. Боль начала отступать. Она отдалялась, словно оставалась на берегу, от которого я отплывал в темные воды. Уступала место непреодолимой дремоте. Стук моего сердца, который эхом отдавался в ушах, становился все тише и реже.