За подделку документов, фальшивый брак и такое же фальшивое вдовство в этом мире мне светила каторга.
Вид темной, зеркальной реки меня успокоил, и, очень быстро продрогнув на холодном ветру, я остановилась и взяла извозчика, назвав адрес доходного дома, где я квартировалась.
Когда я покинула экипаж, швейцар в ливрее и фуражке, что стоял у парадного входа, приветливо мне улыбнулся, склонил голову и открыл дверь.
— Госпожа Воронцова, доброго здоровьечка, — пожелал он, и я кивнула, прикрыв на мгновение глаза.
— Здравствуй, Степан.
Здесь все было как обычно. Во дворце-колодце шумели дворники и разносчики, кто-то ругался из-за дров, кто-то — из-за ледяной воды. С парадной лестницы доносились громкие голоса, и я поднялась на второй этаж, и толкнула дверь.
— Барыня! — прямо с порога меня встретили причитания кухарки Настасья. — Ой, вернулись, вернулись! Бледнющая какая, страсть! Ну не бабское это дело — голову науками забивать, Господи прости, — и она широко, со вкусом перекрестилась.
Я только вздохнула и махнула на нее рукой. Бывшую крепостную, переубедить ее было невозможно.
Присев на пуфик, я скинула обувь и отдала Настасье накидку и, сопровождаемая ее причитаниями, направилась в гостиную.
— Сготовлю вам мигом, потерпите маленечко. Покушаете и силы появятся…
Я же легла на кушетку, невидящим взором уставилась в белоснежный потолок с хрустальной люстрой и вздохнула.
И вспомнила, как все началось для меня в этом мире три года назад.
Я очнулась в доме призрения. Мне повезло открыть глаза в тот день, когда сестры милосердия уже обсуждали, как завтра отправят меня в богадельню, ведь я не приходилась в себя больше недели…
Сперва я подумала, что сошла с ума. Затем — что попала в жестокое реалити-шоу. Но неприглядная правда жизни оказалась страшнее всех моих фантазий.
Я была в Российской Империи. В чужом теле, без памяти, без документов, без всего. На дворе — 1873 год.
Когда я поняла, что мне все не снится, что никакого реалити-шоу нет, то лишилась сознания. Вновь. Но быстро пришла в себя, потому что я не могла позволить себе быть слабой. Не в момент, когда сестры милосердия решали, а не отправить ли меня все же в богадельню. Ведь я по-прежнему была похожа на припадочную.
Пришлось жестко брать себя в руки и контролировать малейшее проявление эмоцией.
Тут мне повезло — если можно применять это слово. В предыдущей жизни я двадцать лет проработала преподавателем в университете, дослужилась до заведующей кафедрой. Так что о терпении и железном самоконтроле я знала все.