Благо разобраться с женским гардеробом я смогла. Мне повезло, что угодила не в начало XIX века, а в годы, когда мода на жесткие корсеты была на излете, огромные кринолины безнадежно устарели, а уж с турнюром я справлялась сама!
Мне также повезло найти и снять в доходном доме фешенебельную квартиру с четырьмя «чистыми» комнатами, которая считалась «барской». У меня была спальня, столовая, гостиная, кабинет, а также кухня и даже водопровод, и ватерклозет, и настоящая ванная.
Топилась квартира дровами, которые за несколько грошей для меня колол и приносил дворник. В комнатах стояли высокие прямоугольные печи-голландки, покрытые глазурованными изразцами и богато украшенные плиткой.
Освещение, правда, состояло из керосиновых ламп, а до оснащения доходных домов электричеством оставалось еще больше десять лет…
Но я не роптала! Могла запросто оказаться в теле какой-нибудь несчастной бесправной крестьянки или такой же бесправной дворянки замужем за толстым-старым-мерзким мужланом.
А вместо этого я попала в тело девушки, которую намеревались убить и подбросили на порог лечебницы умирать…
Я едва успела пообедать, когда раздался стук в дверь.
Настасья пошла открывать, и вскоре я услышала ее недовольный голос.
— Куда, куда пошел по чистому! А ну сымай обувку, сымай, кому говорю!
Положив на стол тканевую салфетку, я поднялась и поспешила в прихожую.
Там стоял щуплый, светло-русый мальчишка лет десяти-одиннадцати, с узкими плечами и вытянутым лицом. Поношенная одежда, явно с чужого плеча, болталась на нем; старые стоптанные сапоги, явно великоватые, были перетянуты бечевкой, чтобы не слетали при ходьбе.
Серые, цепкие глаза следили за Настасьей с тем настороженным выражением, которое бывает у детей, привыкших полагаться только на себя.
— Михаил, — я улыбнулась, делая шаг к нему. — Проходи. Сапоги можешь не снимать.
— Чего же вы, барыня, кого только в дом не пущаете! — продолжала возмущаться Настасья, но уже тише.
Я махнула рукой. Перевоспитывать ее я пыталась в первый год, как она оказалась у меня в услужении. Потом просто смирилась. Сил бороться с бывшей крепостной у меня не хватало, а использовать методы, которые были приняты в это время, мне претило.
— Доброго дня, барышня… — Михаил смог вклиниться в нескончаемый поток недовольства Настасьи. — Ой, то бишь, добрый день, Ольга Павловна!
— Добрый день, Миша. Хорошо, что ты себя исправил. Как твои дела?
Он поежился, потому что не привык, чтобы у него спрашивали подобное, но все же пробормотал.
— Хорошо. Б-благодарю.