— Сергей Федорович, разрешите вам напомнить, что Высшие женские курсы в стенах Университета были открыты с высочайшего дозволения Государя-Императора.
Он выслушал мои слова с подчеркнуто показной усталостью, словно я причинила ему ужасное неудобство своим напоминанием.
— Ольга Петровна, вы думаете, что сейчас кто-то будет сломя голову рассылать письма только потому, что вы так сказали? — произнес он с тихой насмешкой. — Не тешьте себя иллюзиями.
— Я не прошу «сломя голову», — отчеканила я. — Я прошу восстановить справедливость.
— К сожалению, у нас всех сейчас так много хлопот и забот… — он притворно вздохнул. — Не знаю даже, когда мы сможем приступить. Во всяком случае, не раньше, чем через несколько недель…
— Когда пройдет уже больше половины семестра…
— Что тут можно сказать? — Лебедев равнодушно пожал плечами. — К сожалению, раньше изыскать возможность у нас не получится. Но вы могли бы сами, Ольга Петровна.
— Что сама?.. — переспросила я машинально.
— Взять на себя подготовку и рассылку писем, — любезно улыбнулся он.
Я моргнула, пытаясь понять, шутил ли он, но, кажется, Сергей Федорович был совершенно серьезен.
— Выходит, ошибку Университета исправлять надлежит мне? — поинтересовалась я с кривом усмешкой.
— Не было никакой ошибки, — вздохнув, принялся терпеливо повторять он. — Думаю, было небольшое недоразумение.
— Хорошо, — сказала я с вымученным спокойствием. — Значит, буду писать и отправлять сама.
Я на миг прикрыла глаза, чтобы успокоить бешеный стук сердца.
— Вот и славно. Когда ваши письма принесут результат, мы все только обрадуемся… Если, конечно, принесут.
В этот момент я поймала себя на том, что с трудом дышу. Снова прикрыла глаза на миг, восстанавливая самообладание, а потом шагнула чуть в сторону, показывая, что разговор окончен. Не могла больше находиться рядом с ним.
— Да. Уверена, что принесут. И надеюсь, вы тоже порадуетесь успеху наших курсисток, Сергей Федорович.
— Несомненно, — произнес он с тонкой насмешкой. — Ведь вы так много готовы ради них сделать. И ради себя тоже.
Я шумно выдохнула через нос и, кивнув ему, пошла по коридору прочь. Внутри меня закипал гнев. Что же. Писать — так писать. Он напрасно думал, что сможет меня этим запугать.
Домой я вернулась поздно, оставалась лишь два часа, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть перед тем, как я отправлюсь в салон светлейшей княгини Хованской. Я написала двадцать одно письмо и поняла, что больше не осилю ни строчки. Рука онемела, скрюченные пальцы не разгибались, и почерк сделался практически нечитаемым. Все же писать чернилами — наука, в которой я далека от совершенства.