Вторая жизнь не для дураков
Искривленная, почти безумная улыбка исказила лицо моей сестры в тот миг, когда она склонилась над моим умирающим телом.
Я лежала на холодном мраморе бального зала, а моё любимое белое платье жадно впитывало кровь, растекающуюся алым цветком по парче. Иззи даже не моргнула. Она смотрела на меня, на свою старшую сестру, которая только что получила титул величайшего мастера духов столетия, и в её глазах плясало торжество.
Ты всегда была слишком доверчивой, Вик, — прошептала она, вытирая мои слезы острием кинжала, которым только что перерезала мне горло. — Сладких снов.
Я умерла, чувствуя, как она срывает с моего запястья фамильный браслет — символ власти над кланом Эшфорд.
Но смерть не стала концом.
Она стала началом.
Удар. Холодный, резкий, как пощечина.
Мрамор прижался к моей щеке, и мир взорвался болью — не смертельной, а какой-то новой, живой, пугающе реальной. Я закашлялась, хватая ртом воздух, и мои руки рванулись к горлу. Там не было раны. Только бешено пульсирующая жилка под тонкой кожей.
Как?
Я моргнула. Ослепительный, безжалостный свет лился с потолка, разбиваясь о полированный пол. Запах горящего шалфея и старого пергамента ударил в ноздри — резкий, горький, почти забытый. Я узнала его. Учебные залы Высшей Академии. Зал Пробуждения.
Я поднялась на дрожащих ногах. Мои руки… На них не было шрамов. Тех самых, которые оставили годы опасной работы с духами высшего порядка. Моя кожа была гладкой, бледной, нетронутой магическим ожогом. Я сжала пальцы — они не болели. Ничего не болело.
И тут я её увидела.
В нескольких шагах от меня, поправляя тяжелые жемчужные серьги, стояла Иззи.
Ей было восемнадцать. Полные губы надуты в капризной полуулыбке, глаза блестят от предвкушения, на шее — мамины любимые жемчуга. Она выглядела точь-в-точь как в тот день, когда всё пошло прахом. Живая. Наглая. Уверенная, что мир вертится вокруг неё.
Моё сердце пропустило удар. А затем забилось с новой, пугающей ясностью.
Май. Шестнадцатое мая.
Наше восемнадцатилетие.
День Пробуждения.
Я перевела взгляд на алтарь в центре зала — туда, где на бархатных подушках покоились два фамильных яйца. Я знала каждую царапину на их поверхности. Знала, что будет дальше. Знала, как Иззи выберет не то, пожалеет, возненавидит меня и в конце концов вонзит нож в мою шею на тридцатилетии.
Только не в этот раз.
В горле пересохло. Но внутри, глубоко в груди, что-то вспыхнуло — холодное, чистое, как лезвие.