— Это не волшебство, Гриша. Это жизнь. Тысячи жизней. Это производство надо расширять. Любой ценой. Наполеон придет с пушками, а мы встретим его не только сталью, но и наукой. Его солдаты будут умирать от заражения крови, а наши — возвращаться в строй.
Григорий серьезно кивнул.
— Понимаю. Уже готовим второй зал под варку. Сырья не хватает, фенола чистого… Но Иван Дмитриевич обещал достать.
И, наконец, мы подошли к самому дальнему углу. Здесь столы были завалены проволокой, катушками, слюдой и странным минералом — галенитом.
— А это, Егор Андреевич, самое непонятное, — признался Григорий, почесывая затылок. — Делаем строго по чертежу, но что это — ума не приложу. «Когерер», тьфу ты, язык сломаешь.
На бархатной подложке лежала стеклянная трубка, заполненная металлическими опилками, с двумя электродами. Рядом — катушка индуктивности и разрядник.
Детали для искрового радиопередатчика. Первые кирпичики беспроводной связи.
— Это, Гриша, уши армии, — сказал я, осторожно касаясь хрупкого стекла. — Телеграф привязан к столбам. Обрезал провод — и привет. А эта штука ловит молнии. Сигнал идет по воздуху.
— По воздуху… — Григорий недоверчиво покачал головой. — Ну, раз вы говорите… Мы опилки эти, никелевые, через сито просеиваем трижды. Чтобы зерно к зерну было. Одного размера все. Проверяем — звонится прибором, как положено.
Я смотрел на эти столы и чувствовал, как внутри поднимается горячая волна гордости. Не за себя. За них. За Григория, который еще пару лет назад знал только молот и наковальню, а теперь рассуждает о фракциях никелевых опилок. За этих мастеров, которые своими руками, привыкшими к грубой работе, собирают приборы из двадцать первого века.
Россия переваривала будущее. Она не отторгла его, не сломалась под грузом знаний безумного нациста Берга. Она взяла молоток, зубило и начала подгонять эти знания под себя. Грубо, вручную, но надежно.
— Ты молодец, Григорий, — сказал я, поворачиваясь к директору. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец. Это завод — не просто стены и станки. Это таран, которым мы проломим стену времени.
Сидоров смущенно огладил бороду.
— Мы стараемся, Егор Андреевич. Просто… я, бывает, смотрю на это всё и думаю: неужто мы и правда всё это можем? Сами? Без немцев, без англичан?
— Можем, — твердо ответил я. — И не такое можем. Главное — не мешать русскому мужику, когда он понял, зачем и что ему делать. А уж как сделать — он сам придумает, да еще и улучшит.
Мы вышли из цеха на свежий воздух. Солнце уже садилось, заливая двор багровым светом. Трубы котельной дымили, выбрасывая в небо столбы пара, похожего на дыхание огромного, проснувшегося зверя.