Запах исчез. Или, вернее, сменился. Теперь над поймой реки Пахры висел острый, химический дух горячей гуттаперчи, серы и плавильной меди. Завод не просто работал — он вибрировал. Низкий гул паровых машин, привезённых с Тулы, служил басовым фоном для звонкого перестука молотов и шипения пара.
Часовые у ворот — не сонные инвалиды, а подтянутые егеря из особого батальона охраны — вытянулись во фрунт, узнав мой экипаж.
— Открывай! — гаркнул унтер.
Мы въехали во внутренний двор. И здесь я понял, что Григорий Сидоров, мой бывший кузнец, а ныне директор стратегического объекта, сотворил невозможное. Он убил хаос.
Двор был расчерчен. Буквально. Дорожки посыпаны гравием, зоны погрузки и выгрузки размечены известью. Подводы с сырьем не толпились, создавая заторы, а двигались строгой чередой по «черному потоку», как называл это Григорий. Готовая продукция уходила по «синему». Никакой ругани, никакого мата возчиков. Тихая, пугающая эффективность муравейника.
Григория я нашел не в чистом и теплом кабинете конторы, а в третьем цеху, где монтировали новую линию. Он стоял посреди зала, в просторном кожаном фартуке поверх добротного сюртука, и что-то объяснял бородатому мастеру, тыча пальцем в чертеж, разложенный прямо на ящике.
Он изменился. Исчезла та простецкая сутулость кузнеца. В плечах появилась жесткость, в голосе — металл, который куется не в горне, а в управлении людьми.
— … и смотри мне, Кузьмич, если допуски опять уйдут на волосок, я тебя самого в этот станок заправлю вместо болванки, — спокойно говорил он. — Это тебе не подковы гнуть. Это оптика.
— Григорий! — окликнул я его, шагая через мотки кабеля.
Он обернулся. Суровое лицо на мгновение осветилось улыбкой, но тут же вернулось к деловой маске.
— Егор Андреевич! — он шагнул мне навстречу. — Ждали только к вечеру. У нас тут с третьей линией заминка вышла, шестерни притираем…
— Вижу, что не спите, — я пожал его крепкую, мозолистую руку. — Оставь шестерни. Веди, показывай хозяйство. Мне докладывали, что ты тут помимо кабеля еще чем-то балуешься.
Григорий хитро прищурился.
— «Балуемся», скажете тоже… Пришлось отдельный корпус отгородить. Режимный. Там у меня, Егор Андреевич, чудеса в решете. Идемте.
Мы прошли через основной цех, где бесконечной змеей полз медный кабель. Рабочие в фартуках, пропитанных гуттаперчей, наносили на него слой за слоем наш «русский резиноид». Работа шла споро, ритмично, без лишних движений.
— Как с дисциплиной? — спросил я, перекрикивая шум машин.
— Жестко, — ответил Григорий. — Три прогула — вон за ворота с волчьим билетом. Пьянство — штраф в месячное жалованье. Зато и платим мы им, Егор Андреевич, как министрам. Мужики за места держатся зубами. Поняли, что здесь не барщина, а служба.