С ее плеча, с темного сукна мундира, медленно осыпалась пыль. Белая полоса на черном.
— Это же просто хлопушка.
В коридоре повисла тишина. Солдаты смотрели на нее. Я видел, как меняются их лица. Как исчезает животная паника. Как кто-то первым нервно усмехается. Как кто-то начинает поднимать упавшие доски. Как кто-то уже отдает короткий, четкий приказ.
Как в коридор возвращается порядок.
Никаких речей. Никаких лозунгов о долге и чести. Просто одна маленькая женщина в мундире, которая не дрогнула. И десятки мужчин вдруг вспомнили, что бояться уже поздно. Что они — армия Империи. Что они должны работать, а не трястись.
Львина отряхнула рукав. Поправила выбившуюся прядь волос, которая предательски контрастировала с строгой формой. И совершенно серьезно, с видом лектора, заявила:
— Чего уставились? Женщина всегда должна быть красивой.
Она стряхнула еще немного пыли с плеча, словно сбрасывала не известку, пылинки с роскошного платья.
— Особенно на войне. А вы что сидите? Стену латайте!
По коридору прокатился смех. Сначала тихий, потом громче. Кто-то покачал головой, улыбаясь сквозь грязь. Кто-то пробормотал:
— Так точно, госпожа капитан.
И они, посмеиваясь, принялись латать стену, уже без дрожи в руках.
Только тогда она увидела меня.
Замерла. Прищурилась, разглядывая мою фигуру сквозь остаточную мглу. Потом улыбнулась. Той самой улыбкой. Не дежурной. Не уставной. А той, из-за которой я окончательно потерял покой много месяцев назад. Той, что пробивала броню лучше любого тарана.
Она подошла ко мне. Легко, почти танцуя по щебню. Протянула папку.
— Донесение разведчиков. Срочное.
Я машинально взял бумаги. Пальцы коснулись ее руки. Теплой. Живой. Но я продолжал смотреть на нее. Мои глаза внимательно искали царапины, кровь, но находили лишь ее улыбку.
Она заметила мой взгляд. Тот самый, тяжелый, изучающий, который обычно заставлял подчиненных бледнеть. И вдруг рассмеялась. Тихо. Ласково. Звук этот был тише взрыва, но отозвался во мне сильнее.
— Ты что?
Я молчал. Не мог говорить. Горло сжалось спазмом, который я не мог назвать словом.
— Переживал? — в ее глазах плясали чертики.
— Нет, — соврал я. Голос прозвучал хрипло, как скрежет камня.
Она подняла бровь. Выжидательно.
— Господин генерал! — с укором произнесла она.
Я тяжело вздохнул. Выпустил воздух, который держал в легких, пока бежал сюда.
— Да. Переживал. За тебя.
Львина улыбнулась еще шире, еще искреннее, еще теплее.
— А зачем? — спросила она, все еще отряхивая плечи и рукав мундира.
— Затем, что крепость только что пытались снести вместе с тобой.