Его взгляд стал мягче. Он подошел ближе, но не коснулся меня. Дал пространство. Дал воздух.
Я посмотрела вниз, на полигон. Дождь размывал очертания зданий, превращая Академию в акварельный рисунок. Внизу, под зонтом, шли два кадета. Один нес книги, другой спорил, активно жестикулируя. Кто-то смеялся, перебегая через лужу. Обычная жизнь. Та самая жизнь, хрупкая, смешная, нелепая, которую они должны были защищать. Которую они часто забывали видеть за строевой подготовкой и уставами.
— В них есть любовь, — тихо сказала я, проводя пальцем по холодному подоконнику.
— В ком? — не понял он.
— В твоих кадетах. В твоих солдатах. Есть милосердие. Есть доброта. Есть сострадание. Они прячут голубей. Кормят мышей. Делятся последним куском хлеба, хотя с такими нагрузками им самим мало. Просто нужно сделать так, чтобы они не потеряли все это. Чтобы приказы не выжгли все дотла.
Вот и все. Моя маленькая теория спасения мира. Не через кровь и железо. А через голубя по имени Мистер Пьер.
Моравиа долго молчал. Очень долго. Его профиль на фоне серого неба казался высеченным из камня, но теперь этот камень казался менее холодным.
Потом он спросил:
— И что ты предлагаешь?
Я пожала плечами, чувствуя странную легкость.
— Показывать им жизнь.
— Какую?
— Настоящую. Балы. Музыку. Девушек из пансиона, которые не боятся военных. Праздники. Животных. Все то, ради чего вообще стоит возвращаться с войны. Ради чего стоит выживать в окопах.
Я посмотрела в окно. На молодых мальчишек в мокрых мундирах. На Академию, которая была для них и домом, и тюрьмой. На мир, который я едва не потеряла, но который оказался сложнее и прекраснее, чем я думала.
— Потому что если кто-то будет сражаться ради Империи — это хорошо. Это абстракция. Флаг. Герб. Но если кто-то будет сражаться ради голубя по имени Мистер Пьер… ради того, чтобы вернуться и покормить его…
Я улыбнулась сквозь слезы, которые все еще текли по щекам.
— Это уже что-то. Это уже причина. Личная. Живая.
Анкей смотрел на меня так долго, что я смутилась. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но в нем больше не было той пугающей пустоты.
А потом он вдруг тихо произнес:
— Ты говоришь прямо как мой дед Хальдор.
Я удивленно подняла голову.
— Твой дед?
Моравиа отошел от окна и подошел ко мне. Ближе. Так близко, что я почувствовала запах его кожи, смешанный с запахом дождя и старой бумаги.
— Он говорил, что солдат хорошо сражается, когда ему есть кого защищать. Не трон. Не карту. А свой дом. Свой сад. Свою жену, своего ребенка и свою собаку.
Он остановился напротив меня. Его серые глаза потемнели.