Он закрыл глаза. Очень медленно. Провел рукой по лицу, словно стирая усталость.
— Боюсь представить, что еще я не знаю о своей армии, — прорычал он.
— В третьей роте живет мышь, — продолжила я, решив добить его окончательно. — Ее зовут мадам Патти. Хотя некоторые зовут ее Мисс Пипи. Но у нее недавно были мышата, поэтому мисс уже неактуально.
Генерал тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько покорности судьбе, что мне стало смешно.
— Разумеется, — проворчал он.
— Ее кормят объедками из столовой. Хлебом, сыром. Она стала ручной. Выбегает, если три раза постучать рукой по полу возле тумбочки капрала Дрейка.
Анкей потер переносицу. Я впервые за весь день, за всю эту страшную неделю почувствовала, что могу дышать. Нормально. Свободно. Воздух больше не давил на грудную клетку.
— И ты участвовала в этом? — он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Было что-то другое. Теплое. Живое.
Я отвела взгляд, изучая узор на ковре.
— Возможно, — уклончиво сообщила я.
— Львина!
— Да, участвовала, — призналась я, поднимая на него глаза. — Когда во второй роте была внезапная проверка инспектора из столицы, Мистер Пьер несколько дней жил у меня в тумбочке. В шкафу для белья. Я потом это все стирала. Он же хорошо кушал и много гадил. Все, что делает приличный голубь. Я кормила его крошками и прятала от тебя, когда ты приходил с проверкой. Наша рота не хотела отдавать его. Мы чуть не подрались, но решили, что лучше отдать его обратно. Но у нас осталась договоренность. Если у кого проверка, голубь переезжает.
Несколько секунд стояла тишина. Только дождь снова застучал по стеклу, настойчивее, громче.
Потом Моравиа неожиданно рассмеялся.
Тихо. Устало. Но по-настоящему. Этот смех шел из глубины груди, снимая напряжение, накопившееся за годы службы. Он звучал странно в этом строгом кабинете, но невероятно правильно.
И именно от этого смеха у меня защипало глаза. Резко, болезненно. Слезы подступили внезапно, предательски. Я быстро отвернулась к окну, смахнув влагу тыльной стороной ладони.
Поздно.
Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.
— Ты что? — его голос стал мягче, ближе.
— Ничего, — пробормотала я, стараясь выровнять дыхание.
— Львина.
— Уже ничего, — я глубоко вдохнула, но голос все равно дрогнул. Совсем немного. — Просто сегодня был тяжелый день. Так вот, я не закончила. Анкей, понимаешь, твои мальчики — не чудовища. Но они станут ими в тот момент, когда рука кого-то из командиров выбросит бедного голубя, который не может летать, в окно. Когда сапог командира растопчет Мадам Патти. Вот тогда родятся чудовища. Настоящие. Которые будут знать, что ни к чему привязываться нельзя. Ни любви, ни милосердия, ни жалости. А пока еще есть шанс, если, конечно, генерал отдаст приказ не трогать голубя и мышку.