Это публичное, демонстративное низложение. Я перестаю быть союзницей. Я становлюсь
обвиняемой, причем в суде, где судья и прокурор — одна семья, а у защиты даже не
спрашивают слово.
И тут же, впритык к боли, накатывает волна гнева. Горячего, унизительного, горького.
Меня оскорбляют в моем доме. Обвиняют в неверности и расчете. И тот, чья обязанность
— сказать, что она моя жена, не стоит так с ней разговаривать, — не просто встает
рядом с обвинителем. Он своей фразой обесценивает всё.
«Жену я найду».
Как будто я — вышедший из строя гаджет, который можно заменить на новую модель. Как
будто наши годы, наша дочь, наши общие мечты (были ли они общими?) — это ничего не
значащий цифровой мусор, который можно стереть одним кликом.
Любовь можно убить, но уважение… Его отнимают с такой простотой, что становится
страшно.
Стою как вкопанная, чувствуя, как по лицу ползет ледяная маска. Дышать тяжело, но я
заставляю легкие сделать ровный, неслышный вдох. Мои глаза, наверное, становятся
огромными и очень темными. Я смотрю на Арслана, ищу в его знакомых чертах того
мужчину, который когда-то говорил, что мой упрямый ум — его самое большое везение.
Он закрылся от меня. Я не вижу ни одной эмоции на его лице.
Мадина Абрамовна, испускает физически ощутимое сияние торжества. Она не говорит
больше ни слова. Ее поза на диване говорит сама за себя:
«Видишь? Я же говорила».
— Арслан, что ты говоришь? Для начала спроси, что происходит. Лишь потом делай
выводы. Потом будешь жалеть!
Мне не хочется думать, что мой муж давно под каблуком у матери и искал повод для
разрыва.
Тест на отцовство? Это уже даже не бред. Это реальная угроза, озвученная с ее
стороны, а его молчаливое присутствие делает ее легитимной. Другая женщина?
Возможно. Но в данный момент это не главный вопрос.
— Зато я услышал то, что ты сказала. Заставишь меня выгнать из дома родную мать?
Главный вопрос, пронзивший холодом все остальные чувства, возникает из глубины, из
самого защищенного места моей души: Арина.
Боль, гнев, унижение вдруг отступает, сменяясь чистым, леденящим ужасом. Они угрожают
не только мне. Они угрожают стабильности моей дочери. Ее праву просыпаться в доме,
где находятся оба родителя. Свекровь говорит о «внуках своей крови», намекая, что
Арина… что Арина может быть не… Нет. Этого я не допущу. Никогда.
Этот страх сильнее всего. Он в одну секунду переплавляет отчаяние в сталь. Боль
никуда не девается, она горит где-то внутри, как тлеющий уголек. Но поверх нее
нарастает новая, неизведанная субстанция — холодная, абсолютная решимость. Они могут
ломать меня. Могут пытаться унизить. Но посягнуть на моего ребенка? Это красная
линия. Пересекая ее, они объявляют войну. А на войне сентиментам не место.
— Боже, Арслан, да ты не понимаешь, что несешь! Твоя мать говорит, что у тебя есть
другая. Что Арина не от тебя! Ты хочешь, чтобы я молча слушала и ничего не отвечала
ей?!
Ощущаю себя одинокой в центре просторной, безупречно дорогой гостиной. А эти двое
смотрят на меня как на врага. Это осознание, эта абсолютная изоляция, пожалуй,
страшнее любых обвинений.
Арслан переводит взгляд на свою мать, но не говорит ей ни слова. Не верит мне?!