Я мысленно листаю календарь последних месяцев. Нет, не месяцев. Лет? Мадина Абрамовна
всегда была холодной статуей, выточенной из предубеждений и амбиций. Она смотрела на
меня свысока, на мой «Лепесток» как на мою «игру в бизнес». Но это была холодная
война позиций. Редкие выпады, язвительные комментарии за семейным ужином. Ничего,
что нельзя было бы перетерпеть, отгородившись вежливой улыбкой и делая вид, что не
замечаешь. И я все это делала ради Арслана. Ради того, чтобы не ставить его между
молотом и наковальней. Я всегда считала это проявлением силы, зрелости. Умением
сохранять свою семью, какие бы трудности не возникали.
Сегодня она перешла все мыслимые границы. Нанесла удар ниже пояса, прицелившись не
только в меня, но в самое святое — в верность, в материнство. И этот удар был
настолько грубым, настолько лишенным даже видимости логики, что… что в одиночку он
не сработал бы. Я бы отбилась. Посмеялась бы над этой нелепостью в душе и, заварив
чай, пожала бы плечами: «Свекровь сошла с ума, бывает». Я не стала бы
драматизировать. Я бы перешагнула.
Но я не перешагнула. Потому что за ее ударом последовал удар моего мужа.
«Жену я найду, а мать у меня одна».
Идиот.
Я, за годы совместной жизни привыкшая слышать в его голосе усталость и порой
раздражение, сегодня я услышала презрение.
Меня больше задело, что Арслан даже не попросил объяснений. Он моментально, без тени
сомнения, принял сторону обвинения и вынес вердикт. И этим вердиктом буквально стер
все годы счастливого брака.
Кофе готов. Беру кружку и поднимаюсь по лестнице.
Куда Арслан делся после того разговора? В свой кабинет? Уехал? Лежит в гостевой
спальне? Мне все равно.
Мое равнодушие пугает меня больше, чем злость. Злость — это все еще эмоции. А то, что
я чувствую… Пустота.
Дверь в кабинет мужа приоткрыта, внутри темно. Значит, его нет там.
Черт! Он даже не пришел, чтобы объясниться.
Зло усмехаюсь, заходя в комнату Арины. Ночник излучает мягкий свет, очерчивая щеку,
ресницы и разметавшиеся по подушке темные волосы дочери. Здесь пахнет детским
кремом. Здесь находится мой единственный несомненный, безусловный мир.
Ставлю чашку на журнальный стол. Сажусь в глубокое кресло у кровати. Разглядываю
дочь.
Холодный мысленный анализ продолжается, упираясь в один простой, ужасающий вывод.