Прошло несколько месяцев.
Зима в Питере была серой и промозглой, но в нашей квартире на Петроградской стороне было тепло. Я стояла у окна и смотрела, как снег заметает сквер. Вера рисовала за столом — очередной шедевр с зелёными слонами и оранжевым небом. Она болтала без умолку, но я слушала её вполуха.
— Мам, а папа сегодня позвонит?
— Не знаю, солнышко. Может быть.
Он звонил каждую субботу. Ровно в шесть вечера. И каждый раз моё сердце пропускало удар, когда на экране высвечивалось его имя. Мы не говорили о нас — только о Вере, о её делах, о её садике. Но я знала: он всё ещё ждёт. И я всё ещё думаю о нём. Каждый день.
После его отъезда я много работала. Бутик наконец-то вышел в плюс, я наняла помощницу и даже подумывала о втором магазине. Вера пошла в садик на полный день и обожала его. Мы жили. По-настоящему жили. Не выживали — жили.
Я начала бегать по утрам, записалась на курсы итальянского и даже съездила на неделю в Милан — одна, без Веры, впервые за четыре года. Я научилась готовить ризотто. Я переставила мебель в гостиной — просто потому, что мне так захотелось. Я купила ярко-красное платье, которое никогда бы не надела при Дмитрии, и ходила в нём в театр с Леной.
Я находила себя. По кусочкам, по крупицам, по маленьким победам. Я снова становилась Кирой — не чьей-то женой, не чьей-то бывшей, не чьей-то матерью. Просто Кирой.
Но каждую субботу, в шесть вечера, я ждала его звонка.
Иногда я представляла, как он сидит в своём особняке — один, с бокалом виски, и смотрит на телефон. Представляла, как он колеблется, прежде чем набрать мой номер. Представляла, как он улыбается, когда Вера что-то щебечет в трубку. И моё сердце сжималось. Я скучала. Я всё ещё любила его. Но я больше не боялась этой любви. Она больше не поглощала меня. Она стала частью меня — важной, но не единственной.
Однажды, февральским вечером, в почтовом ящике оказался конверт. Обратный адрес был написан его рукой — я узнала бы её из тысячи. Внутри лежали деньги — ровно половина расходов на садик, как мы договаривались, — и маленькая открытка с Вериным любимым слонёнком. «Вере от папы. Скучаю. Люблю». И внизу, мелким почерком, приписка: «Кире — спасибо».
Я перечитала это «спасибо» несколько раз. За что он благодарил? За то, что не вычеркнула его из жизни дочери? За то, что дала ему шанс? За то, что отпустила? Может быть, за всё сразу.
Я аккуратно положила открытку в шкатулку, где уже лежали наши старые фотографии, моё обручальное кольцо и тот самый шёлковый платок. Закрыла крышку и улыбнулась. Я больше не плакала, глядя на эти вещи. Я вспоминала — с теплом, с благодарностью, с лёгкой грустью. Но без боли.