— Доброе утро, — сказал я.
— Доброе.
Мы позавтракали почти молча, но тишина была не тяжёлой, а уютной. Вера, которую мы забрали от Лены ещё вчера, носилась по квартире с новой раскраской и требовала, чтобы мы оба посмотрели, какого слона она нарисовала. Слон был зелёным и напоминал дракона, но мы хором сказали, что это шедевр.
В этот момент всё казалось почти нормальным. Почти идеальным. Но где-то на задворках сознания я чувствовал: это затишье перед бурей. Потому что ни одна глубокая рана не заживает без следа. И наш с Кирой конфликт ещё не был исчерпан.
В субботу Кира предложила поехать за город. Она сказала, что хочет показать Вере старую усадьбу, о которой читала в каком-то блоге: парк, пруд с утками, конюшня, где можно покататься на пони. Я согласился сразу — мне нравилось, когда она строила планы для нас троих. Это давало надежду, что она видит наше будущее.
Мы выехали рано утром. Вера сидела в детском кресле, прилипнув к окну, и комментировала всё, что видела: «Мама, смотри, корова! Папа, смотри, трактор!» Кира смеялась, я подыгрывал. Дорога была ровной, погода — ясной, настроение — почти безоблачным.
Усадьба оказалась живописной: старый барский дом с колоннами, заросший парк с вековыми дубами, пруд, где действительно плавали утки. Вера тут же побежала кормить их хлебом, Кира достала телефон и начала фотографировать. Я стоял в стороне и смотрел на них — на моих девочек, — и в груди разливалось тепло.
А потом Вера упала.
Она бежала по дорожке, споткнулась о корень и рухнула на гравий. Её крик разорвал тишину парка. Я бросился к ней раньше, чем успел подумать. Подхватил на руки, осмотрел: разбитая коленка, кровь, слёзы в три ручья. Ничего серьёзного, но для трёхлетнего ребёнка — трагедия.
— Тише, солнышко, тише, — я прижал её к себе и начал укачивать. — Папа рядом. Всё хорошо.
Кира подбежала через секунду. Её лицо было бледным, в глазах — паника.
— Что случилось? Она сильно ударилась? Нужно в больницу?
— Кир, это просто царапина, — сказал я спокойно. — У тебя в сумке есть пластырь?
— Да… да, кажется.
Она начала рыться в сумке, и я видел, как дрожат её руки. Она снова была в том самом состоянии — «я одна, я должна справиться, никто не поможет». Я протянул руку и накрыл её ладонь своей.
— Кира, — сказал я тихо. — Я здесь. Я разберусь.
Она подняла на меня глаза, и я увидел, как паника постепенно отступает. Она глубоко вдохнула, кивнула и протянула мне пластырь.
Я обработал Верину коленку влажной салфеткой, заклеил пластырем и поцеловал в лоб. Через минуту Вера уже перестала плакать и даже начала улыбаться.