— Делать мне что ли нечего, как с тобой договариваться, Кирпичников? Мне стоит только отдать приказ — и все твои подчиненные здесь и останутся. А затем прилетит моя авиация и разбомбит нахрен Таврические казармы, где твой полк и ютится. Катись отсюда, пока цел. Военная тюрьма — это наша корова, и мы её доим, — меня понесло, я завёлся, и на автомате выдал фразу из фильма моего первого мира. — А не понимаешь, так я могу тебе уши обрезать в качестве компенсации.
И я указал на ряженого топориком в руке, который извлёк из поясного чехла.
— Ха-ха-ха! Смотри, ребя, — обратился он к своим подчиненным. — Полковник с топором — это уже цирк какой-то. Будет нам развлечение.
— Ха-ха-ха-ха! — поддержала его толпа.
— А давай. Посмотрим кто кому ещё ухи обрежет, — мужчина вытащил откуда-то из под полы генеральской шинели германский штык-тесак и умело крутанул его в руке. — Ты хоть топором умеешь пользоваться, ваше высокоблагородие? Или орехи им только колол? Смотри, не отруби себе чего ненароком.
— А как же. Я, к твоему сведению, из крестьян и топором владею отлично.
— Ха-ха! Слышали! Полковник из крестьян! Ты свои чухонские сказки рассказывай в чухонии. Ты, благородие, ври, да не завирайся. Вот вскрою сейчас тебя и посмотрим какого цвета у тебя кровь.
— Обязательно посмотрим. Вернее я посмотрю, да твои подельники, — азартно согласился я и предложил. — Кто победит — тот и прав. Ежели ты помрёшь, то твои люди разоружаются и уходят. Если я, то мои отбывают в Финляндию. Согласен?
— Идёт! Все слышали договор? — заорал Кирпичников. — Что, золотопогонник, дрожишь? Может, помолишься напоследок своему чухонскому богу?
— А и помолюсь, — согласился я с волынцем. — Место нам освободите! — рявкнул я на запасных, и те подались назад, освобождая пятак грязной гранитной брусчатки моста.
— Матвей Матвеевич, не надо, что вы делаете? — попытался меня остановить один из людей Артура Усениуса, входящих в мою охрану.
Но я только покачал головой из стороны в сторону и, крутя топорик, начал читать речитативом стих «Кантелетара», заученно демонстрируя вбитую в меня дедом Кауко семейную боевую науку.
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
что живут на скудном мясе,
и глодают ребра лося…
Шаг, второй, третий, быстро сблизиться с противником в попытке прямого и простого удара лезвием в лицо. Но Кирпичников тоже не стоит на месте. Но действует куда медленнее и безграмотно. Тем не менее от первого моего удара он увернулся, хотя и потерял генеральскую папаху, которую я зацепил кромкой лезвия.
так нельзя, чтобы не пел я,