и не пели наши дети,
что ржаной похлебкой сыты,
и здоровы хлебным духом…
Не останавливаясь, дотягиваюсь левой рукой до плеча противника и, ухватив пальцами за ворс добротной генеральской шинели, тяну на себя, одновременно подбиваю своим тяжёлым пионерским ботинком правую ногу врага. Кирпичников неудачно цепляется шпорами за гранит мостовой и начинает падать не в ту сторону, куда я рассчитывал.
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
что водою запивают
из коры сосновой ужин…
Ещё громче читаю и, делая ещё один шаг к противнику, наношу удар обухом по его руке с тесаком. Как итог — тесак летит в одну сторону, а Кирпичников в другу. Коротко вскрикнув от боли, он тем не менее быстро вскакивает на ноги и выхватывает из кармана шинели среднего размера нож. Но правая рука у него повреждена, и он, перехватывая этот «кишкоправ» левой, сам кидается на меня.
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
что растут на добром жите,
на густом ячменном пиве…
Ловлю я специально лезвие ножа, на режущую кромку своего топорика, которое вмиг соскальзывает по дрянному железу и, из-за отсутствия гарды, впивается в кисть противника, ломая и стесывая в один момент кожу, мышцы и пястные кости. Вскрик боли, звяканье упавшего ножа на камень мостовой, и мужчина падает на колени, обхватывая почти целой рукой покалеченную и прижимая её к груди.
Любят песни дети Лаппи,
что кладут сенцо в обувку,
и глотают дым холодный,
на кострищах закоптелых…
Два шага вперёд, за спину уже почти поверженного врага. Левая рука ухватывает за короткие сальные волосы Кирпичникова, приподнимая его голову. А правая, с топором — наносит удар. В последний момент мой противник пытается вырваться, поэтому вместо точного хирургического разреза его горло буквально разрывает пятка топорика, орошая кровью мостовую и неосмотрительно подошедших поближе солдат. Жду, когда тело врага прекратит бить предсмертная конвульсия и, отпуская его волосы, дочитываю стих.
так нельзя, чтобы не пел я,
и не пели наши дети,
по дощатым лавкам сидя,
по родным сосновым избам…
Подбираю папаху противника и, тщательно отерев своё оружие, возвращаю его в чехол на поясе. После чего достаю пистолет из кобуры и ору в сторону солдат Волынского полка.
— Быстро бросили винтовки! А то сейчас вмиг покрошим! — и стреляю в воздух.
Как будто услышав меня, поддерживая, даёт длинную очередь поверх голов солдат из пятнадцатимиллиметрового пулемёта один из бронетранспортёров, и на той стороне Невы, от крыши казармы гвардейской конной артиллерии летит в разные стороны черепица. Ближайшие ко мне солдаты начинают бросать на мостовую свои винтовки. И этот процесс подхватывают все остальные. А я, развернувшись в сторону своих стрелков, командую.