— Да держу, Макс, держу! — штаниной зацепившись за бабкину тележку, отозвался блондин.
— Не вижу!
Тот, кого назвали Захаром, выпутался наконец из непредвиденной ловушки. По дуге обойдя Антонину Семеновну, он присел на корточки возле седой головы и вцепился в старческие запястья. Прижал их к земле.
— Лю-юди-и! Убива!.. — Антонина Семеновна попробовала позвать на помощь, но тут же получила тяжелую затрещину, от которой потемнело в глазах.
— Тихо, тварь! — нависнув над жертвой, рыкнул Макс. — А то язык вырежу!
В подтверждение серьезности сказанного он вытащил из кармана выкидной нож. Приставил лезвие к губам Антонины Семеновны.
— Орать будешь?
Старуха выпучила испуганные глаза и беззвучно замотала головой.
— Так-то лучше, — удовлетворенно протянул Макс… и, навалившись, грубо схватил Антонину Семеновну за волосы. Бабка дернулась, но мужчина, упершись локтем в бетонную поверхность, держал крепко.
— Ты чавой-то задумал, милок? — косясь на нож, просипела она. — Снасильничать хочешь?
Но ответа не дождалась.
Макс коротко размахнулся… и всадил лезвие под нижнюю челюсть старухи, между подбородком и шеей. Отпрянул.
Антонина Семеновна изумленно захрипела. Засучив ногами, выгнулась в спине. Из приоткрытого рта побежала струйка крови.
— Захар! Меняемся! Живо! — увидев, что напарник с трудом удерживает вспученные венами старческие руки, велел бородач. И когда блондин с облегчением отпустил запястья Антонины Семеновны, прижал их к бетону.
А Захар, расстегнув верхние пуговицы, полез под свою рубашку. Резкое движение, и в его руках возник округлый амулет: обрамленная «солнечным» кольцом перевернутая буква «А» на фоне древесной коры — ведьмачий оберег Велеса.
— Силой всемогущего Волоса, — положив оберег на лоб бабки, с театральным надрывом провозгласил Захар, — повелеваю тебе, нечисть, принять истинный облик!
«Солнечная» часть амулета ярко вспыхнула, пронзив ночное небо столбом света, а буква «А» раскалилась, будто вынутая из горна. Запахло жженой плотью.
Антонина Семеновна вновь захрипела, но на сей раз хрип был нечеловеческий, звериный. Кожа бабки почернела и скукожилась, словно объятый пламенем лист бумаги, а левый глаз раздулся, вылез из глазницы и смачно лопнул, как переспелая виноградинка под каблуком.
— Чтоб ты сдох, ведьмачье отродье! — вращая оставшимся глазом, загремела старуха. Голос ее, став рокочущим, загробным , эхом разнесся по кирпичным коридорам. Осознанно выплевывая проклятья, нечисть продлевала себе жизнь.
И пусть каждое новое слово давалось бабке все большим трудом, ее это не останавливало — Антонина Семеновна продолжала уже даже не говорить, а шипеть: