– Я не буду с тобой трахаться, озабоченный!
– Если кто из нас и озабоченный, то это ты! – едва сдерживая темперамент, парирует Леван. – Спи!
Спи? Просто спи? Реально?
– Как? Ты весишь тонну!
– Ничего. Привыкай.
Сопя, как еж, прикрываю глаза в полной уверенности, что не усну ни за что на свете. И отрубаюсь, кажется, раньше, чем успеваю додумать эту мысль.
От автора: дорогие, на моем новом профиле Ника Юлианова выложена новинка
https:// /shrt/3SBy
Глава 23
Леван
Если бы мне кто-то года два назад сказал, что я буду вставать по будильнику, а не по собственному желанию, я бы посмеялся ему в лицо. Причем так, от души.
А теперь… пожалуйста. Семь тридцать. Душ. Кофе. Гребаная рубашка, которую я наглаживаю себе сам! Ключи. Машина. И к девяти – в офис.
Поначалу меня душил этот распорядок. И вовсе не фигурально, как кто-то бы мог подумать. Было ощущение, что на шею накинули галстук, затянули узел и велели: дыши, Леван, дыши, ты же взрослый мальчик, ты же сам на это все подвязался. Необходимость вписываться в чужой график раздражала сильнее, чем любые разборки, погони и стрельба, которыми была наполнена моя жизнь. Потому что там ты хотя бы решаешь сам. А здесь твоей жизнью управляет чертов регламент.
А эта их субординация? Я привык, что люди или уважают меня и заискивают, или боятся и стараются не отсвечивать. Иногда и то, и другое. А тут – «пройдите в кабинет», «согласуйте по линии», «подпишите у начальника». Смешно. Вчера я мог одной фразой сдвинуть чью-то сделку на миллионы, сегодня мне надо ставить подпись в журнале за каждый чих.
Но смеяться некогда. Вообще.
Потому что как только я вхожу в здание и прохожу по коридору, где пахнет кофе, дешевой бумагой и чужой усталостью, меня переключает. В кровь вплескивается азарт. И я, неожиданно даже для себя, ловлю мощный охотничий кайф.
Меня поселили в кабинете, который, как я понял, предназначался для людей попроще: стол, компьютер, шкаф, два стула. Никаких ковров, никаких понтов, никаких «я – большой начальник, бойтесь». Не знаю, с чьей это подачи сделано и зачем… Да это и неважно. Потому что отношение к тебе внутри любого коллектива определяет вовсе не ремонт в кабинете, а дела. И если в чем я не сомневаюсь, так это в том, что очень скоро все охренеют от результата.
Открываю всплывающие окошки. Листаю…
Когда Василий Георгиевич показал мне портрет, который Нина вытащила из папки, я не сразу его узнал. Слишком мелкая это сошка. Никого бы, хоть сколько-нибудь значимого в иерархии, на такое дело не отправили. Да и не мог я предположить, что мои враги перейдут дорогу и тестю. А потом все же что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, где его видел. И вскипело что-то внутри, обжигая болью. Странно. Я давно уже научился жить с мыслью, что отца нет. Не плакать о нем. Не жалеть себя. Отомстил, умыкнув общак, и ладно. Но когда я увидел этого урода на бумаге, стало очевидно, что мне мало одного общака, чтобы почувствовать себя отмщенным. Особенно теперь, когда эти твари посмели приблизиться к моей девочке. К Нине… Нарушая все существующие воровские понятия. И именно этим, сами того не осознавая, избавляя меня от внутренней потребности им следовать.