В лифте я ощущаю лёгкую дрожь в теле, но не от страха или холода. От предвкушения или от ужаса, что всё пойдёт не так? А, может, и от надежды, что все пойдёт правильно?
Он ждёт у подъезда, опираясь на чёрный внедорожник. Я вижу Красногорского совсем не таким как прежде — другим, более простым. Когда Стас замечает меня, он выпрямляется, руки непроизвольно засовывает в карманы и почти сразу вынимает, как будто не знает, как себя вести.
— Привет, — говорит он.
— Привет, — отвечаю я, рассматривая черты его лица, которые, как ни странно, не изменились. — Поедем на моей машине?
Он быстро кивает и молча идёт к пассажирской двери моего автомобиля, припаркованного в десяти метрах от его внедорожника.
Мы едем в тишине. За окном мелькают знакомые улицы, люди, торопящиеся по своим делам — словом, жизнь идёт своим чередом, и это невероятно успокаивает.
Стас первым нарушает молчание.
— Я купил ей… — запинается, — не знаю даже, нужно ли. Куклу. Ту, которую она давно просила. Помнишь, которая может закрывать глаза? Она… она ещё хочет такую? Надо было спросить тебя. Вдруг она больше не играет в куклы.
В его голосе такая неуверенность, такая хрупкая надежда угодить, что у меня сжимается сердце.
— Играет, — говорю я мягко. — И довольно часто. Собирает всех своих кукол в одном доме и устраивает семейные посиделки. Семья ведь… большая теперь.
Он резко отворачивается к окну. Я вижу, как напрягается его шея, как он сглатывает. Наверное, ему намного больнее, чем мне. У меня был целый год, чтобы смириться с его «гибелью», а у него… Тот же год, чтобы жить с мыслью, что он никогда больше не сможет стать отцом в полном смысле этого слова.
Мы подъезжаем к школе. На улице собралось уже много родителей, слышится весёлый гул. Я останавливаю машину на парковке, и мы выходим. Стас невольно распрямляет плечи, как будто готовится к чему-то очень важному, но заметно нервничает. Я кладу руку ему на предплечье и чуть сжимаю его.
— Всё в порядке, Стас, — тихо произношу я. — Мы просто идём посмотреть на нашу дочь.
Он быстро кивает, и мы заходим в школу.
В актовом зале царит легкая атмосфера. Мы находим свободные места примерно по середине и садимся. Я замечаю, как он нервно перебирает пальцами, и машинально опускаю ладонь на его руку. Красногорский поворачивает голову в мою сторону, и в его глазах отражается благодарность.
— Спасибо, Ди, — шепотом говорит он.
Занавес раздвигается, на сцену выбегают дети в костюмах из цветной бумаги и фольги. И среди них — она. Моя Арина. Наша Арина.
Я перевожу взгляд на Стаса. Он, кажется, не дышит. Отец смотрит на свою дочь так, будто пытается впитать каждое движение, каждую улыбку, каждый взмах ресниц. Выражение его лица принимает совершенно беззащитный вид. В нём нет ни тени того холодного стратега, каким ему пришлось быть все эти месяцы. Я вижу только бесконечную нежность и боль от того, сколько времени он потерял.