А вот то, что сидело на сердце по-настоящему, это Репей. Чёрные провалы вместо глаз. Хруст шеи. Улыбка от уха до уха. «Вку-усная». Куда он делся? Что с ним случилось? Псари прочёсывали площадку дважды и ничего не нашли. Ни тела, ни крови, ни следов. Человек вошёл в Пелену и пропал, будто его никогда не было.
Молчун показал рукой в сторону наших домов. Приподнял брови. Отдыхать?
Я покачал головой.
— Дела есть. Надо делать.
Он кивнул.
За два дня, пока я лежал у Костяника, кое-что изменилось к лучшему. Костяник обработал морду дрейка, снял воспаление от яда Иглы. Чешуя на носу всё ещё была тёмной, но опухоль спала, и дышал зверь ровнее. Игле запретили подходить к загонам. Пепельник распорядился лично, после того как Молчун донёс о сорванной работе.
Но Игла и без того нашла способы. Псари, которые кормили зверей в соседних клетках, стали громче обычного. Лупили крюками по прутьям, орали команды так, что эхо разносилось по всему ярусу. Молодого багряного, что сидел через две клетки от моего каменного, нарочно гоняли мимо его загона на длинной цепи, заставляя рычать и биться. Шум, страх, чужая агрессия. Всё то, что бьёт по нервам зверя, который только начал выбираться из ямы. Формально никаких нарушений. Псари работают — дрессируют громко. Обычное дело.
— Аррен.
Голос за спиной — тихий, с певучими гласными.
Я обернулся.
Тила стояла у угла казармы. В зимней одежде, которую я раньше не видел. Бурая шерстяная накидка, слишком большая, подпоясанная верёвкой. Капюшон сбит на затылок. Лицо усталое, тёмные круги под глазами. Но она чуть улыбнулась, когда наши взгляды встретились, и я почувствовал, как что-то отпустило в груди. Совсем чуть-чуть.
Я посмотрел на Молчуна.
— Пару глотков. Подойду к загонам.
Молчун перевёл взгляд с меня на Тилу, с Тилы на меня. Кивнул, затем развернулся и пошёл по тропинке вниз, длинный и нескладный, сутулясь под снегом.
Я подошёл к Тиле и встал напротив.
— Здравствуй.
Девушка кивнула молча. Пальцы теребили край накидки.
— Два дня, — сказал я. — Костяник хорошо латает. Целый, видишь.
Тила не улыбнулась. Смотрела снизу вверх, карие глаза блестели, и в них было что-то такое, чему я не знал названия: не страх и не радость, а что-то между.
— Слыхала, — тихо. — Что в Пелену ты полез. За той девкой.
— Ну, полез. Вылез. Всё при мне. Руки, ноги, голова. Голова, правда… не знаю, не уверен я в ней.
Она опять не улыбнулась. Я ждал. По тропинке мимо прошёл кто-то из Крючьев, не глядя в нашу сторону.
— Тебя не было два дня, — сказала Тила. — Никто не сказывал ничего. Я спрашивала у кухонных. Говорят, Падаль лежит. А чего лежит, живой али нет, того не знают.