Грохот сидел в центре. Огромный, ссутулившийся, руки на столе перед собой. Браслет на запястье тускло блестел в свете факелов. Справа от него Пепельник. Серое лицо, красные глаза, пепельные волосы убраны за уши. Слева Бычья Шея, красно-бурый, с перебитым носом, молчаливый. Трещина стоял сбоку, у стены, скрестив руки. На табурете чуть в стороне, почти в тени, сидел человек, которого я раньше не видел, но сразу понял кто это.
Тень.
Серая кожа, мутные глаза, смотрящие сквозь меня. От него за три шага тянуло сыростью и тяжёлым запахом Пелены. Мужчина сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и слушал. Всё время, пока я говорил, он смотрел в одну точку, куда-то мне в грудь.
Я рассказал всё подробно и по порядку. Как вошёл в Пелену. Как искал. Как нашёл. Репья с чёрными глазами. Тихоню. Рваную шею, которой на самом деле не было. Смех. Нападение. Удар.
Тихоня не выжила. Костяник бился два часа. Не помогло. Лёгкие спались, сердце остановилось, и ничем это было не вернуть. Пелена забрала.
Репья не нашли. Псари прочёсывали площадку до вечера, потом ещё раз на следующее утро. Ничего: ни тела, ни следов.
Пока я говорил, Руки молчали. Когда закончил, Грохот и Пепельник переглянулись. Пепельник наклонился к Грохоту, сказал что-то тихо. Бычья Шея почесал перебитый нос. Тень на своём табурете не шевельнулся.
Грохот кашлянул. Поднял на меня водянисто-серый глаз.
— Свободен. Иди.
Голос сухой и плоский — без вопросов и уточнений.
Я повернулся к выходу. Сделал шаг и остановился. Что-то было в этом зале, чего я не мог ухватить. В том, как Руки переглядывались. В том, как Тень сидел неподвижно и слушал каждое слово. В том, как Трещина стоял у стены и молчал, хотя обычно кашлял, ворчал, шамкал. Смерть Червя в Пелене, это ведь обычное дело. Случалось раньше, случится ещё. Но сейчас в воздухе висело что-то другое. Тяжёлое. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.
Я вышел.
Снаружи всё было белым. Снег навалил за два дня так, что ступени, перила, крыши, скамьи у стен превратились в сплошные сугробы. Средний ярус выглядел незнакомо, будто другое место. Я натянул капюшон, поглубже запахнул накидку. Ветер забирался под мех, холодный и колючий.
На душе было паршиво.
Молчун стоял у стены казармы, привалившись плечом к камню. Когда я подошёл, он просто смотрел.
Я встал рядом. Молчали. Снег сыпал мелкой крупой, оседал на плечах и капюшонах. Где-то стучал молот в кузне, мерно и глухо.
Молчун положил руку мне на плечо — тяжёлую, большую. Подержал и убрал.
Я не знал Тихоню хорошо. Пара разговоров, пара взглядов на построении. Низкий голос с хрипотцой. «Научишь?» Прямая спина и холодные глаза, под которыми пряталось что-то живое. Девчонка, которая выживала в этой мясорубке тихо, упрямо и по-своему. Шестнадцать лет? Семнадцать? Я даже не знал точно.