Меня вывернуло. Чёрная, густая жижа хлынула на камень. Желудок сжался ещё раз, и ещё, выворачивая нутро. Казалось, вместе с этой дрянью из меня вытекает всё, каждый орган, каждая кишка. Ещё раз. Горло горело. Глаза слезились.
Наконец я перевалился на спину. Раскинул руки на мокром камне. Ветер обдувал лицо, холодный и чистый, и я просто дышал. Небо надо мной было серым и низким, и оно покачивалось из стороны в сторону, будто весь мир лежал на волнах.
Трещина подошёл. Присел рядом на корточки, глянул в лицо. Губы сжаты, морщины глубже обычного. Глаза цепкие, быстрые.
— Живой?
Я кивнул.
Старик уже поднимался. Развернулся, пошёл к Тихоне. Там суетились двое Червей и Рыжая, стоявшая на коленях.
— Второго нашли⁈ — крикнул Трещина в сторону Пелены.
Из лиловой мути, по пояс в ней, показался Крот. Мокрый, серый, с провалившимися глазами.
— Нет! Пусто! Глубже не пройдём, загустела!
Трещина выругался сквозь зубы коротко и зло.
Я повернул голову. Тихоня лежала метрах в пяти от меня на мокром камне. Рыжая прижала ухо к её груди. Подняла голову.
— Не дышит. Не дышит, Трещина!
Лицо у Тихони было белое и спокойное. Губы чуть приоткрыты. Я смотрел на её шею. Целая. Никаких рваных кусков, никакой черноты. Просто бледная кожа и тонкие жилки под ней.
Морок. Всё было мороком.
Я попытался встать. Оттолкнулся руками от камня, подтянул ногу, начал подниматься. Голова крутанулась, мир перевернулся, и меня швырнуло обратно на землю. Колени подогнулись, и я сел,как мешок. Сердце в груди будто онемело, стучало глухо и редко, через раз.
Лёг обратно. Камень холодный под затылком. Лежал.
— К Костянику её! Быстро! Берите, ну! Ну!
Голос Трещины. Топот ног. Кто-то побежал. Шаги, скрип кожи, хриплое дыхание. Тихоню подняли и понесли. Я слышал, как удаляются шаги по мокрому камню, и звуки делались всё глуше, будто уходили за стену.
Ещё что-то. Голоса. Обрывки слов. Всё мутное, тёмное, расплывчатое. Я понимал, что вырубаюсь. Пытался держаться, цеплялся за звуки, за ветер на лице, за холод камня под спиной. Не получалось.
Чьи-то руки подхватили меня и потащили. Мелькнуло серое небо, чей-то подбородок, ступени.
Темнота.
Зал оказался длинным и низким, вырубленным в скале под казармами Среднего яруса. Стены грубо тёсаные, без штукатурки и украшений. Два факела в железных держателях на стенах, масляная лампа на столе. Стол тяжёлый, из тёмных досок, за ним на каменной скамье сидели трое. Перед столом на полу, врезанное в камень железное кольцо для цепей. Сейчас пустое.
Я стоял перед столом. Два дня я провёл в лекарьской у Костяника, и за эти два дня тело собралось. Ноги держали. Голова была ясной. Сердце стучало ровно, хотя иногда ёкало на вдохе, будто напоминало.