Я не шелохнулась. Притворилась спящей. Глупо. Он знал, что я не сплю. Я чувствовала его взгляд на своем лице.
Прикосновение началось с края одеяла. Холодное. Бережное.
Перчатка. Тонкая кожа, скрывающая шрамы. Она скользнула по моей руке, выше, к плечу. Не давила. Не требовала. Просто касалась, словно проверяя реальность моего существования.
Вслед за рукой появился цветок. Одинокий лепесток лилии. Он скользил по моей коже вслед за перчаткой. Холодный бархат оставлял на теле невидимый след.
Мое тело отреагировало раньше разума.
Жар разлился по венам, вопреки ледяному прикосновению. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще, глухо отдаваясь в ушах.
Я втянула воздух, пытаясь сделать грудь ровнее, но ткань рубашки будто сжималась сама собой. Его перчатка скользнула по талии. Кожа под ней вспыхнула, хотя в комнате было прохладно. Я сжала край одеяла, костяшки побелели.
«Инструмент», — напомнила себе.
Но пальцы не разжались. Они вцепились в простыню, предательски тянулись к его запястью, пока разум кричал: «Отстранись».
Я попыталась подавить это. Втянула живот. Напрягла мышцы. Приказала себе чувствовать только холод. Только опасность.
Но перчатка спустилась ниже, к талии. Лепесток коснулся ключицы.
Дыхание сбилось. Я почувствовала, как его пальцы сжались чуть сильнее. В этом жесте была не ласка. Был голод. Сдерживаемый, но очевидный. Она лежала на моем животе, и я чувствовала, как внизу живота нарастает ответный жар.
«Прекрати. Немедленно прекрати».
Но внутри все сжималось в тугой узел, где страх и желание сплетались в одно неразрывное целое. Я вспомнила его голос в карете. «Я благодарю судьбу за тебя». Ложь? Или правда, которая ничего не меняет?
Я не выдержала.
Резко, словно оборвав струну, я выбросила руку из-под одеяла. Мои пальцы вцепились в его запястье. Твердо. Больно.
— Хватит!
Голос прозвучал в тишине комнаты так громко, словно посреди зала разбилась ваза. Осколки моего спокойствия полетели на пол.
Он замер. Не отдернул руку. Не отступил.
— Почему? — произнес с удивлением он.
Его голос был тихим, приглушенным маской.
И тут его рука, та самая, что я пыталась оттолкнуть, жадно сжала мое колено поверх ткани ночной рубашки. Не больно. Но страстно. Так сжимают то, что боятся потерять.
Я села на кровати. Одеяло соскользнуло с плеч, и ночной холод коснулся кожи, но мне было жарко.
— Давай я тебе скажу правду, Амарил, — произнесла я. Имя сорвалось с губ легко, слишком легко. Будто я произносила его раньше. Будто оно принадлежало мне.
Я посмотрела в прорези его маски. Там была тьма. Но я чувствовала огонь за ней. Он не удивился, что я уже знаю, как его зовут? Или удивился, но не подал виду?