Вчера я…
Обхватываю себя руками и отступаю от окна. Комната кружится, ноги подкашиваются.
Все неправильно.
Невозможно.
Я почти бегу к столу. Ноги подкашиваются, но я хватаюсь за край, цепляюсь пальцами, чтобы не рухнуть. Мне нужно подтверждение. Хоть что-то, что скажет — это не… не безумие.
Я судорожно роюсь на поверхности, скидывая на пол книги, чернильницу, свернутые листы. Чернила разбрызгиваются на ковер, но мне плевать. Все грохочет, падает, но я не слышу — только бешеный стук собственного сердца.
— Где же… где же… — шепчу, пока пальцы не нащупывают знакомую кожаную обложку.
Мой блокнот. Личный. С ободранными уголками и заляпанными чернилами страницами.
Дрожащими руками раскрываю его обложку и листаю так быстро, что страницы едва не рвутся под пальцами. Записи мелькают перед глазами — расписания, заметки, бессмысленные каракули… Наконец последняя.
Я замираю. Смотрю на дату.
23 августа.
Меня обдает ледяным холодом, будто ведро воды вылили прямо на голову. Но тут же по телу разливается жар, удушающий, почти лихорадочный.
— Нет… — вырывается сипло. — Этого не может быть.
Я опускаюсь на стул, потому что ноги больше не держат.
Блокнот соскальзывает на колени, буквы расплываются, дрожат, сливаются в одну черную кляксу. Я не могу оторвать взгляда от записей, не могу вдохнуть.
Август. Двадцать третье число.
Я вернулась.
Вернулась в прошлый год.
За неделю до начала выпускного курса.
За шесть дней до того, как отправилась в замок Драгонхолл.
А значит…
Меня пронзает дрожь. Воспоминания накатывают лавиной, так резко, что я вскрикиваю.
Погоня сквозь лес.
Жар горящего дома.
Отец с окровавленной грудью неподвижно лежит на земле.
Чужие руки, грязные, жестокие, держащие меня.
Боль. Унижение. Крики.
И — самое страшное — ледяное предательство истинного.
Я зажмуриваюсь и закрываю лицо ладонями, как будто это может отгородить меня от ужаса. Слезы снова текут, пальцы трясутся, и я почти чувствую на себе чужие прикосновения.
Они липнут к коже, въедаются в память. От них невозможно избавиться.
— Нет… нет… — шепчу, качаясь вперед-назад.
Горькая обида огнем жжет изнутри.
И вдруг я замираю. Воздух застревает в легких.
Рывком задираю рукав сорочки и смотрю на плечо.
Чистая кожа. Ни знака, ни линии, ни едва заметного сияния.
Нет метки.
Метки истинности Даррена Риверзена еще нет.
Во мне будто что-то переламывается: истерика отступает, оставляя за собой пустоту и ледяное оцепенение. Я перестаю качаться, руки медленно опускаются, и я уже не дрожу.
Только тяжело дышу, будто пробежала полмира.
В комнате тишина.
Но я слышу, как снаружи поют птицы, как ветер играет с колокольчиками в нашей беседке. Как с первого этажа доносятся приглушенные голоса родителей.